Александр Иванченко - Автопортрет с догом

Никакой Саши не было. Все выдумано, насквозь. Из той знаменитой фразы об икре (которую я, кстати сказать, никогда и не пробовал). Шизофрения — это хорошо, оригинальность и неординарность обеспечены. Неадекватные эмоциональные реакции — это ли не строительный материал для интересного характера? Тем не менее это симптом шизофрении. Где же мною почерпнуты эти столь волнующие знания о природе этого популярного заболевания? О, это очень просто. Когда-то я лежал в Кедриках на излечении — был, видите ли, алкоголиком. Там и начитался различных этих книжонок — благо, пользовался уважением медперсонала, давали. Симптоматика мною взята, кажется, из «Общей психопатологии», даже страшное «Ой, благодать!», действительно ужасное, — выписано оттуда, из истории болезни некоего К. Были еще и другие книги по предмету. «Гипертоксическая шизофрения», например. В частности, использован известный феномен шизофренического заболевания — синдром психического автоматизма Кандинского — Клерамбо (больные в этом случае уверяют, что различные проявления психической жизни — чувства, мысли, все стороны поведения — им не принадлежат. Так, один больной, например, уверял, что все части его «заменены»: челюсть — отца, позвоночник — сестры, глаза и уши — Иван Степаныча. У некоторых больных возникает чувство двойственного Я. Убежденность в расщеплении своего Я, в том, что ты являешься носителем некоего множественного Я, называется бредовой деперсонализацией — что с успехом и применено). Ну, кроме того, использована симптоматика, характерная для раннего периода течения болезни, в котором преобладают парадоксальные эмоциональные реакции, немотивированная злобность и амбивалентность. Вся полнота эмоциональной жизни такого больного — от яркой насыщенности чувств до эмоциональной тупости — использована мною в повести. Ну, и все остальное: расстройство восприятия, навязчивые идеи, осязательные, слуховые, обонятельные галлюцинации и т. п. Особенно меня интересовала гебефреническая форма шизофрении — как самая выразительная. Надеюсь, больные меня простят. Понятна вам теперь моя Саша?

Вот и все. Из одной только этой фразы все и родилось, да еще, может быть, из моей неправедной неприязни к Пушкину — Пушкина я действительно не люблю. Она-то меня и повела вверх по улице вместе с героиней, по Большой Никитской, к Пушкину — и прямехонько так вывела меня к церкви, где венчался поэт. Итак, разгрузившись, освободившись от этой неприязни, я последовал с героиней (уже вполне живой — она меня до сих пор согревает) дальше вниз по бульвару, свернул на новый Арбат, сел в троллейбус и т. д. и т. п., все тычась, как слепой котенок, по материалу, все нащупывая в себе что-нибудь из того, что было со мной на самом деле, — фантазии тоже, видите ли, необходимо на что-нибудь взаправдашнее опереться.

Итак, никакой Саши не было. А была, а была (ибо она все-таки была) — а была другая.

Была Аглая. Кто же она? Стыжусь признаться: бухгалтерша. Да, да, не удивляйтесь, именно она, именно ее простецкая субстанция — воздух и плоть — и наполняла характер моей мечтательной героини. Ее легкие и ее сердце, но не ее стремительный ход в крови. И не было у нее ни беличьей шубки, ни узенького по шубке пояска, ни вязаной, с козырьком, шапочки, ни в крупную продольную полосу шарфа. С кого же я все это снял? Не припомню. У нее все было другое. Вот: зажмурьтесь, сейчас я…

Сейчас я ее переодену.

Было у нее длинное, в талию, несколько потертое в швах черное пальто с роскошным овчинным белым воротником — как будто пересаженным с чужих плеч и с другого пальто (что потом и подтвердилось: она сказала, что купила и то и другое порознь, в комиссионке), длинные пряди шерсти прямо стекали с ее плеч и вились, как руно, рукава тоже были опушены этим великолепным мехом чуть не до локтей; и той же шерсти шапка с красным вельветовым верхом и с подвязанными хулиганисто клапанами. Болотного цвета шерстяная юбка, болотный же безрукавый пуловер с поддетой вылинявшей водолазкой и на толстенной платформе сапоги — она была, видите ли, невысока.

Глаза я оставил те же: не было сил переставлять. Серые, холодные, большие. Какие-то немножко луповатые. Волосы… Что-то совсем не припоминаю. Она их все подбирала стыдливо вверх и закалывала на макушке в такой маленький, жалкий, серенький, как мышонок, комочек, а кончики — распушены. Волос у нее был жидок, поэтому она носила парик. Носик неправильный, но терпимый. Вздорно вздернут, но… Словом, я против него не возражал. И не хватало одного верхнего — когда она улыбалась — зуба (автор, увы, не дантист, а то бы он ей этот зуб без промедления вставил, даже золотой). Это не обезображивало ее, но и не украшало. Просто хотелось верить, что этот зуб у нее, как у ребенка, вырастет, — она и правда была, как младенец, озорна, но как-то угрюмо, степенно, с оглядкой озорна. С заминкой. Движения ее были как-то незавершенно угловаты, как бы она на половине жеста одумывалась, спохватывалась и переводила их в более пластичный план, или — лучше — мягко гасила их, завершая. Ей было двадцать шесть.