Александр Иванченко - Автопортрет с догом

Он даже не принял меня. Держал часа полтора в приемной, а затем, когда секретарша напомнила ему наконец обо мне, он выглянул из кабинета и сказал:

— Ехай. Да смотри все привези, не как в прошлый раз. Нечего зря даром раскатывать. — И захлопнул дверь.

Мы посмотрели с секретаршей на его обитую черной кожей дверь: она — с абсолютным всепрощением и отпущением всех его директорских грехов, я — с затаенной обидой холопа, который вечно вынужден держать ее при себе.

Любопытен здесь еще этот, якобы услышанный мною, разговор директора по телефону — ну, этот, который насчет Панфилова и роторов. Тоже ничего такого не было, да и телефоны-то у директора, я слышал из-за двери, молчали — секретарше было велено никого с ним не соединять. Ковши же, роторы и Панфилов подкинуты сюда мною для «производственности» и научно-технического аромата, так сказать. Как это делается в других романах и пьесах, для гражданственности, разумеется, и для производственности, для чего же еще? Не для своего же пустого кошелька, в самом деле. Кстати, о кошельках: я хотел пополнить свой кошелек за счет директорского фонда и выписал себе без разрешения 50 руб. — сам себе не выпишешь, кто же выпишет? Директор мне, разумеется, ничего не дал. Э-эх, трудяга-брат Панфилов, сильно же мы всыпали тебе с директором! («Панфилов» — чуете? — тоже, конечно, не для подчиненного и не для сельского хозяйства фамилия, тут закваска рабоче-крестьянская видна. Научно-технического интеллигента в первом поколении.) Все это хорошенько и насмешливо мною состряпано — уже и режиссеры кинулись было приценяться, да я им, хорошенько подумавши, ничего не отдам.

— Ты мне, Еремеев (Андреев, Сергеев, Егорьев, Пафнутьев, Горячев, Дудыкин и т. д.), ты мне, Еремеев, трубы, трубы давай! Что?! Да я тебя… — Не правда ли, очень знакомо?

Или:

— А раствор? Что-оо?! Ты что, без ножа меня хочешь зарезать?! Чтобы все сто кубов (почему же, например, не сто двадцать восемь или не пятьдесят семь? — для авторитетности и благозвучности — вот для чего) — чтобы все сто кубов у меня к вечеру, Дудыкин, были — понял? Иначе будем разговаривать в другом месте! Всё! — Бросает трубку.

Очень авторитетно. И главное, не нужно серьезно вникать в жизнь. Трубы, сварка, оперативка, закадровое погромыхивание железками и селекторная связь удовлетворяют любые художественно-производственные (редакторско-авторские) потребности.

Переходим к любви.

Увы. Здесь я и вовсе свои поэзы должен начисто и решительно сокрушить. Ибо романтизм — оно, конечно, неплохо, но в нем я — только одним коленом, тогда как в реализме — двумя. Сейчас вы в этом убедитесь сами.

В консерватории, конечно, знакомиться хорошо, не то что, скажем, в троллейбусе (где мы, кстати сказать, и познакомились) или в трамвае, — консерватория, она во-он куда ведет, в какие выси. В поэзию и романтизм ведет, вот куда. Тут дети от стихов рождаются и их аист в клюве приносит. А троллейбус, электричка — это фуй, это низменность и мещанство. Тут что? Быт, пеленки, нехватка денег и в скором времени отчаяние и развод. Вот здесь что. Тут на часы поглядывают, когда утром обнимаются, на работу спешат не опоздать. А стихи — они времени требуют. Высшего образования.

Вся эта материя с консерваторией только из одной фразы и выплыла (начинающие, пеняйте) — ну, той, про второе отделение и бутерброды с икрой, этой якобы умной остроты. Ее я действительно некогда там, в консерватории, подумал, да не сказал — некому было. Сидел в буфете одинешенек-один. На второе отделение я тоже, кажется, тогда не пошел. Ноги вспотели — от современной музыки. Из одной-то подуманной тогда фразы — во-он куды выскочило. В романтизм. В любовь. В отчаянье. В философию.

А никакой такой шизофренички не было, весь этот поэтическо-шизофренический характер мною выдуман — надо же было подкинуть чего-нибудь эдакого свеженького, новенького, неординарненького. Здоровые-то, видите ли, всем надоели. Здоровые, мол, банальны и скучны. Да жизнь, доложу я вам, кругом банальна и скучна, когда ее не выдумываешь. Она, может, из одних банальностей и ординарностей и состоит — так что же теперь, не писать? Ну уж, дудки! Будем, будем писать, выдумывать будем и писать: зарабатывать на жизнь как-то надо. Я-то вот выдумал, написал. Да так, надеюсь, что в это вам больше верить захочется, чем в то, что я вам сейчас представлю. Потому: романтизм свойство хотя и красивое, да не совсем красивой, так сказать, души. Однобокой. Ибо от него — прямая дорога к следующему этапу — к цинизму, вот как у меня сейчас произойдет. Цинизм и есть завершение романтизма, конец этого славного пути — и я сейчас его, этот путь, вместе с вами проделаю.