Александр Иванченко - Автопортрет с догом

Мы познакомились с ней, как уже было сказано, банально, в троллейбусе. Он был битком. В моем, тоже набитом, портфеле лежала четвертушка бородинского хлеба и 200 граммов докторской колбасы. Я нахально сидел, никому не уступая места, — так устал за день, бродя по Москве. Кто-то все нависал надо мной, ненавидел меня, дышал сверху (как ненавидят сидящих все, кому не досталось места) — старухи, мужики, дети. Но я упрямо не вставал. На душе, впрочем, скребли кошки: всегда чувствуешь себя неуютно, когда не можешь разделить с другими какого-нибудь своего удобства; я, по крайней мере, всегда это чувствую. Но — сидел, так устал, да и ноги еще были непотребно сыры, а сидя я все-таки чувствовал себя уютней.

Сидел, руки на портфеле, и глядел в окно, пока мою руку не защекотала какая-то болонка, я поднял глаза — это был мохнатый рукав девушки, она стояла рядом со мною и насмешливо смотрела на меня. «Ну, мол, что же ты, рыцарь? — казалось, говорила она. — Уступить-то небось слабо?» — «Не слабо, не слабо крошка, — ответил я ей так же взглядом. — Вот возьму вот и уступлю. Дай вот только посмотрю, что мне за это будет». — «А что, ты ничего. Я бы с тобой пошла, не отказалась». Так мы с ней взглядами и договорились. Предварительно всегда эта договоренность имеет место, надо только ее расшифровать и перевести из плана предполагаемого в осуществимый. Главное — не спешить и никаких догадок друг другу не выказывать.

Я уступил ей место, хотя, конечно, были другие претенденты. И то, что она не отдала его старушке рядом и вообще никому, а села на него сама (тем более что она и присаживалась-то, как вскоре выяснилось, на пол-остановки), прозвучало как обещание, и я смело поставил ей на колени свой портфель. Она мой портфель приласкала: положила на него свои умненькие ручки и прижала его к животу. Увы, вместе со своими покупками, конечно. Она спокойно держалась за ручку моего портфеля и смотрела в бкно. Как будто мы были знакомы вечность.

У Савеловского вокзала она поднялась. Отдала, улыбнувшись, мне мой портфель и пошла к выходу. Я выходил тоже.

— Вообще-то, — сказала она мне, чуть обернувшись, из-за спины, когда мы пробирались к выходу, — мы могли бы не встретиться, я этим троллейбусом никогда не езжу, но раз уж это произошло…

Мы вышли.

— Аглая, — протянула она мне руку со своей набитой доверху сумкой. — А вы?

Я назвался.

— Будем считать, что знакомство состоялось. Вполне прилично, как вы считаете?

— Ничего, — усмехнулся я. — Бывает и хуже. Я, например, однажды познакомился с одной барышней прямо под перевернутой лодкой, на берегу.

— А что, на других условиях она не соглашалась?

Я рассмеялся. Мы все еще стояли на остановке, нас со всех сторон толкали, наступали нам на ноги, кто-то въехал мне в бок стиральной доской. Мы отошли в сторону.

— Да нет, Аглая, — сказал я. — Была, видишь ли, гроза и…

— Мы уже на «ты»?

— А что церемониться?

— Да я согласна.

Помолчали.

— Знаешь, давай пройдем немного пешком, — сказала она. — До Хуторской. Или тебе не по пути? А там я тебя отпущу. Меня муж дома ждет. — Она взяла меня под руку.

Мы пошли по обочине дороги, на тротуаре была слякоть, расхоженный мокрый снег. Машины обдавали нас гудками и грязью.

— Ты бы хоть сумку взял, кавалер, — сказала она.

— Ах, да, извини. Растерян.

— Что-то непохоже.

Я взял ее тяжеленную кошелку. Какие-то консервы сверху — пачка мороженых пельменей и зимний лук.

Мы прошли до Хуторской, и там она села на свой троллейбус (ее автобусы не останавливались здесь, шли мимо). Троллейбус поехал, не закрыв двери, и я, подумав, догнал его и впрыгнул на подножку. Уцепился за чей-то хлястик. Через пару остановок протолпился к ней, и она совсем не удивилась мне. Просто сказала, усмехнувшись:

— Вообще-то нельзя быть таким настойчивым, это не принято. — И взяла мою руку в свою, сняла перчатку. — Хотя — почему нельзя? Я тоже этого хочу. — Я пожал ей ответно руку.

Народ яростно толкался. Все спешили домой. Я огораживал ее от чужих тел, мужественно сдерживая натиск десятков людей, — я имел уже на это право. Иногда она, теснимая сзади, близко прижималась ко мне, ничуть меня не стесняясь. Я и сам потом ослабил руки, чтобы быть к ней поближе. Она не возражала.

Мы вышли у торгового центра, я проводил ее немного, и она сказала:

— Ну, давайте мою сумку теперь. Дальше мне нужно идти одной. Тут знакомые.

Я протянул ей ее поклажу.

— Впрочем, нет, — засомневалась она. — Понесите еще. Она такая тяжелая.