Хуан Гойтисоло - Ловкость рук

— Мне кажется, я вас знаю... Ваша маска...

Урибе жестом прервал его.

— Это обман. Все обман. Как мои брюки. Мне дали их только для украшения.

Поминутно хватаясь руками за лицо, Урибе нечаянно стер краску с губ и измазал себе шею.

— Я ненавижу все определенное,—сказал он.—Я питаюсь ложью. Я прикрываю вещи серпантином и мишурой. Я люблю преходящее.

Юноша оторопело смотрел на Урибе.

— Вы? Кто вы такой?

Урибе сурово взглянул на него.

— Ты это сейчас узнаешь, бесстыдник. Но сначала научись подчиняться мне и не трепать язычком! Ну? А теперь за мной. Выйдем незаметно. На этой лестничной площадке есть пустая каморка, где мы можем пооткровенничать.

Он взял один из канделябров и направился к двери.

— Куда вы меня ведете?

Юноша стоял за его спиной не двигаясь. Урибе метнул в его сторону быстрый взгляд.

— Это тебя не касается и не должно интересовать. Если ты снюхался с одной из этих омерзительных резвящихся бабенок, можешь сказать ей, что вернешься через минуту. Не беспокойся: я с тобой ничего не сделаю. Мои запросы отнюдь не физические.

Урибе открыл дверь гардеробной и показал юноше выход. Выражение его лица быстро изменилось. Теперь это снова был паяц.

— Пошли. На улице маленькие пустые архангелы нарушают правила движения, проезжая по левой стороне.

Он обернулся к зеркалу и пробормотал:

— Я сошел с ума.

В маленькой комнате царила тишина, только потрескивали белые фитили, извиваясь в языках пламени высоких шандалов.

Урибе держал в руках рюмку с фиалковым ликером и, прежде чем начать говорить, поднес ее к губам.

— Он называется «Parfait Amour».

Юноша ерзал на маленьком соломенном стульчике. Урибе с высоты своего кресла мерил его взглядом, властным, испепеляющим.

— Это, кажется, значит: «Совершенная Любовь». -

— Верно,— ответил Урибе.— Чистая, Непорочная Любовь. Ты весьма сообразительный мальчик.

Он отхлебнул из рюмки и протянул ее юноше.

— Возьми, попробуй. Кажется, ты еще и чистоплотный; я не буду брезговать.

Юноша нервно засмеялся. Напиток, который предлагал ему Танжерец, вызывал у него отвращение, но он не посмел отказаться. Он отпил немного и сказал:

— Очень вкусно, спасибо.

Урибе терял свой облик. Грим расползался по лицу, краски смешивались, между черных губ сверкали белые зубы.

Комната была освещена тремя свечами в канделябре. Пламя сильно колебалось. Урибе едва сдержал судорогу, пробежавшую но телу.

— Здесь сквозняк,— сказал он.— Посмотри-ка, хорошо ли закрыто окно.

Блондинчик поспешно вскочил. Войдя в каморку, Урибе запер дверь на ключ и положил его в карман. Теперь юноша не знал, чем все это могло кончиться.

Он плотно прикрыл раму, и пламя свечей сразу перестало плясать. Ровные язычки огня спокойно лизали крученые фитили.

— Как темно,— сказал он.— И как тихо.

Юноша снова уселся на свой соломенный стульчик, продолжая с опаской поглядывать на размалеванное лицо Урибе. Что-то в его движениях и в манере говорить было ему знакомо.

Танжерец не обращал на блондинчика никакого внимания. С задумчивым видом он мочил в скипидаре носовой платок и осторожно стирал им краску с лица.

— Тебе понравился мой грим? — сказал он наконец.

Юноша кивнул.

— Очень здорово получилось,— пробормотал он.— Вы напрасно его стираете.

— Мне всегда нравилось наряжаться,— продолжал Урибе.— В детстве у меня было множество масок и костюмов. Моя мать была импрессарио, и я выступал и в театрах, и в цирках. Иногда я выкидывал непристойные номера. Но обычно я просто плясал. И все время мечтал о карнавале. Мне очень нравится, когда люди надевают яркие костюмы и маски и гуляют по улицам. Ты никогда не пробовал наряжаться женщиной, краснокожим или пиратом?

— Нет.

— Ну так надо попробовать. Когда мы жили в Танжере, я дружил с ватагой маленьких сорванцов. Они-то и научили меня наряжаться. У меня были настоящие бурнусы, накидки из верблюжьей шерсти, собирал я и музыкальные инструменты: бендеры, типле, тебели, гермбрики, деранги и различные виды кастаньет. Ребятишки обычно наряжались в звериные шкуры и прицепляли к щиколоткам коконы бабочек. Как все было тогда прекрасно...

Урибе достал из кармана зеркальце и, смотрясь в него, стал счищать краску с бровей. Присутствие юноши действовало на него успокаивающе. И все же он разрывался между необходимостью молчать и желанием выложить все начистоту.

— Это, должно быть, было очень далеко,— услышал он голос юноши.