Валерий Былинский - Адаптация

– Только в этом?

– Как только вы выучиваете наш язык, вы становитесь западниками. Западные и русские люди очень разные.

– Как мужчина и женщина? – спросил я.

– Ну, где-то так.

– Значит, мы можем влюбляться друг в друга, – сказал я.

– О, это пока еще да! – она с улыбкой закивала.

– У тебя прозрачный взгляд, Аннет.

– Я верю в это, Саша, – сказала она, произнеся мое имя с ударением на последнем слоге.

Я положил ей руку на колени. Чуть приподняв брови, она смотрела мне в глаза с проблеском нежности и усталого удивления. Я чувствовал тепло ее ног. Погладил ее колени и заскользил по шершавой и бархатной коже выше, под юбку. Затем с улыбкой поманил ее пальцем, и она, снисходительно прикрыв веки, поднесла мне свою голову – я вновь поцеловал ее в губы. Мой колодец открылся, вода хлынула в нее. По тому, как целуешься с женщиной, можно понять, как она поведет себя в постели. Мы нежно оторвались друг от друга и отвели назад головы. Как два земных шара, только что целовавшиеся взасос и теперь приходящие в себя. Бывает время, когда два таких мира не могут друг без друга, иначе умрут, пересохнут. Время душевной жажды.

– Как хорошо, – сказала она, все еще не открывая глаз. И добавила: – Мой друг Пушкин.

– Почему Пушкин? – удивился я.

– Когда я была маленькая, отец часто оставлял меня с няней, а она была русская, из семьи эмигрантов. Она читала мне сказки Пушкина на русском языке. Родители не знали об этом, няня боялась, что им это не понравится. Хотя, я думаю, она была не права. Когда я выросла, начала учить русский язык.

– А я почему Пушкин?

– Так. Россия на самом деле тяжелая. Но люди у нее бывают легкие. Пушкин легкий. От тебя тоже легкое впечатление. К тому же ты Александр.

– Знаешь, я как-то не очень люблю Пушкина. Больше Лермонтова.

– Лермонтов не очень русский писатель. Как и ты сейчас. Ты сейчас тяжелый, Саша. Но в тебе сидит маленький Пушкин. Как в каждом русском. И поэтому ты все-таки легкий слабый Пушик.

– Издеваешься? – с легкой улыбкой спросил я.

– Нет! – Аннет открыла глаза. – Я просто выпила, мне хорошо, и ты мне тоже нравишься. Мне сорок лет, кстати. Мы с тобой одного поколения. Так?

– В сущности, так. Мы родились, когда у вас начался рок-н-ролл, а у нас наши шестидесятники начали читать стихи.

– Почему тебе плохо? – спросила она.

– Как ты сказала?

– Так.

– Мне хорошо.

– Ты обманываешь. В сущности, можешь меня обманывать.

– Ну ладно. Мне не хорошо и не плохо. Мне никак. Мне сегодня исполнилось тридцать восемь, – сказал я.

– Вот как? В таком случае прошу прощения, что я явилась на твой день рождения без подарка.

Я поднял и притянул к себе ее ногу и положил к себе на колено, она уперлась пяткой мне между ног. Пошевелив пальцами, нога Аннет надавила мне на промежность.

– Ненавижу секс, – вдруг буднично сказал я.

Она промолчала.

– За то, что никогда не знаешь, есть в нем любовь или нет.

– Может, мы поищем любовь в нашем сексе… Может, найдем? – сказала она.

– Надоело искать. Лучше наоборот. Может, сначала лучше найти любовь и попробовать потом найти в ней секс?

– Так давно уже не бывает.

– А сразу? Одновременно – любовь и секс?

– Ты фантазер, – она взъерошила рукой мне волосы. – Если чего-то нет, то и нет. А если что-то есть, то оно есть сейчас…

– И надо этим пользоваться, – закончил я.

– В общем, так. Знаешь, мне тоже это не нравится. Мы ведь одного поколения романтиков, и я понимаю тебя.

– Романтиков? Да ну! – засмеялся я. – Романтиками были Леннон и Моррисон, те, кто делал вашу сексуальную революцию. А вы, европейцы моего поколения, – яппи.

– Леннон и Моррисон были язычниками, – сказала Аннет. – Вся культура тех лет – язычество. Но мы, кто родился в шестидесятые годы, – романтики. Люди не действия, а только воображения. Мы не состоялись в жизни, как и вы, русские, – сказала она с легкой улыбкой, глядя мне в глаза и тщательно выговаривая слова. Она походила на учительницу, терпеливо объясняющую урок.

Она продолжила:

– Мы, кто родился в шестидесятые годы, пристально смотрели на вашу страну и на вашу систему социализма. Мы не хотели становиться трудоголиками. Капитализм – это труд, который превращает человека в обезьяну. Мы оттягивали до последнего нашу капиталистическую взрослую жизнь. Когда ваша система рухнула, наша романтика тоже… провалилась в… тарта-ра-ры… Мир опять стал везде одинаковым. И мы пошли работать, чтобы просто жить, без идеи.