Дер Нистер - Семья Машбер

Солнце припекало, зной туманил голову. Сроли сидел в тени под деревом и спокойно делился вином с тем, имя которого было начертано на памятнике: себе глоток, тому глоток. Это продолжалось до тех пор, пока в бутылках ничего не осталось, а у Сроли глаза налились и все перед ними завертелось — могилы, памятники, дерево, под которым он сидел, а небо и земля поменялись местами. Замелькали картины, которые он сегодня видел на ярмарке: лекарь Лейб со своим помощником Менаше вскрывают под мышками и на грудях у крестьянок нарывы, удаляют клещами зубы, отцеживают кровь, гной течет прямо в таз; слепые бандуристы с открытыми глазами и вовсе без глаз… Домик Малки-Ривки, больной Зися с разлитой по всему лицу смертельной желтизной. Все это, а также вино, выпитое и вылитое наземь, смешалось, весь мир завертелся перед глазами. Сроли стало дурно, и он прислонился головой к памятнику. Постоял с минутку спокойно, но дурнота подступила к горлу, и он сверху донизу изгадил памятник…

Почувствовав облегчение, Сроли увидел, что натворил, и ему стало стыдно. В голове немного прояснилось, он посмотрел в сторону синагоги, выходившей своей восточной стеной на кладбище. И ему почудилось, что у одного из окон стоит Лузи. Возможно, что это так и было, а может быть, померещилось, но Сроли смутился.

Кое-как Сроли отошел от загаженного памятника и примостился около какого-то другого. Уронив голову, он задремал и спал, пока солнце, обогнув дерево, не начало светить в лицо. Тогда он поднялся и поплелся в синагогу. Войдя туда, он увидел Лузи, сидевшего у восточной стены. Все окна, глядящие на кладбище, были открыты. Пахло зеленью, травами, чего в других синагогах не бывает. Здесь царили необычная тишина и одиночество, и, так как синагога была в стороне от города, сюда не доносились никакие звуки и голоса.

Лузи, по-видимому, уже закончил молитву. Обычно после этого, сняв филактерии и оставшись в талесе, он садился за Талмуд, особенно сейчас, в месяц элул. Однако сегодня он не изучал Талмуд, а читал покаянные молитвы «тикун», вслух и с воодушевлением. Он был так поглощен этим, что не заметил появления Сроли. Но Сроли, увидев Лузи, словно приклеился к месту, не имея сил, чтобы сделать хотя бы шаг.

Есть необходимость прервать повествование и кое-что пояснить. Речь пойдет о том времени, когда Лузи, желая искупить грехи своего деда-саббатианца, начал истязать себя. Он спал на голом полу, носил глину в башмаках, целыми часами простаивал неподвижно, особенно во время молитвы, не позволяя себе шевельнуть опущенными руками или поднять их на минуту, пока они у него не отекали и становились тяжелыми, как два ведра, полных воды.

Только в субботу или в праздник он разрешал себе спать на ложе, представлявшем собою скамью шириной в полторы доски, но без всякой подстилки. При этом он ложился головой на середине скамьи, чтобы ноги свешивались…

Он выглядел молодым, но изможденным, от него веяло холодом. Продолжалось это довольно долго и могло кончиться плохо — ведь он начал хворать и чуть не слег совсем. Тогда его привезли к ребе, к которому он впоследствии сильно привязался. Ребе на него накричал и освободил от обета, который Лузи добровольно взял на себя. После этого не успели оглянуться, как Лузи раздался в плечах, так что одежда, которая раньше на нем висела мешком, начала трещать по швам.

Он словно обновился и метнулся в другую крайность. Лузи сделался самым веселым и любимым из приближенных ребе, он выделялся молодостью и бьющей через край энергией. На всех торжествах и праздниках у ребе его замечали, им любовались, как украшением. Самый веселый и в то же время самый богобоязненный, самозабвенный танцор и всеобщий любимец, наиболее близкий цадику человек — он, казалось, был счастлив уже оттого, что живет на свете. Лузи изучал священные книги, молился и жил с таким удовольствием, что всякий, кто оказывался рядом, начинал видеть мир его глазами, и это был мир светлый, озаренный счастьем. Лузи заражал людей оптимизмом.

Особенно это проявлялось в дни праздников, когда стекалось много народа. В такие дни у Лузи словно вырастали крылья, и голос его звенел сильнее других голосов. Умное, смелое, задушевное слово всегда было у него наготове, чтобы сблизить, соединить человеческие сердца. Нужно было видеть его в самый разгар свадьбы, которую справляли во дворе у ребе, нужно было видеть, как сияли лица, когда Лузи вступал в круг, образованный множеством людей.

Прежде всего Лузи опускал глаза, будто чего-то стеснялся, словно осматривал свои ноги, которым предстоит выступить перед столькими зрителями, и желал убедиться, что может быть уверен в них. Так мастер осматривает свой инструмент, прежде чем приступить к работе. Уверившись, что ноги не подведут, Лузи, почти касаясь людей, образовавших живую стену, начинал танец.