Дер Нистер - Семья Машбер

В этих заезжих домах устраиваются кутежи, которые надолго запоминаются их участникам. Столы ломятся от яств. Владельцы «Райской лавочки» доставляют вина отечественных и заграничных марок, лучшие фрукты из южных краев России и чуть ли не из Турции; лучшие сорта рыб и солений. Стены этих заезжих домов во время таких пиршеств бывают свидетелями такой расточительности, такого мотовства и распущенности, каких они при других постояльцах никогда не видят. Так проводят время представители старшего поколения. А «золотая молодежь» собирается отдельно, в более тесной компании, подальше от людей, которые могут пожаловаться и донести родителям или опекунам. Барчуки во время таких гулянок порой неистово безобразничают.

Пока помещики веселятся, купцы, приехавшие покупать и продавать, посредничать и заключать сделки, заняты по горло. В ярмарочные дни они наскоро кончают молитву и редко заглядывают в священные книги. Это относится даже к раввинам, у которых в такое время тоже немало дел. Ежедневно приходится утверждать множество торговых сделок, решать споры, умиротворять стороны. Вот, к примеру, виднейший в городе раввин реб Дуди. К нему обращаются купцы с самыми затяжными, запутанными тяжбами. Дни ярмарки положительно сказываются и на бюджете раввинов, которые получают плату и за разрешение споров, и за заключение сделок.

Одним словом, все, все заняты, все хлопочут, все потеют. В воздухе пахнет кожухами, овчинными полушубками, перекисшими фруктами. Хриплые голоса слышны на всех рынках, на торговых и ярмарочных площадях. Они несутся из палаток, с улиц; особенно громко кричат те, у которых товар разложен на земле, — гончары, бондари, колесники, кожевники; хлопают бичи, слышны выкрики барышников. Вдруг раздается плач, визг — кого-то обокрали. В общий хор врываются пьяные голоса, доносящиеся из трактиров, голоса ссорящихся, дерущихся. Вся эта разноголосица сливается в сплошное гудение, в которое порой врывается пение слепых бандуристов. Они тоже прибыли на ярмарку, и на каждой многолюдной улице можно видеть их, сидящих на углах в одиночку или чаще группами. Один или двое зрячих приводят и уводят их.

Бандуристы сидят, подобрав под себя ноги и прижимая бандуру к груди. Костлявыми пальцами они перебирают струны и, широко раскрывая рот, заунывно поют, устремив невидящие глаза к небу. Старинными казацкими или чумацкими печальными песнями они возбуждают жалость у собирающейся вокруг публики, в особенности у женщин. Певцов вознаграждают черствым бубликом или чем-нибудь другим из съестного, изредка мелкой монеткой, брошенной в поношенную шапку нищего.

Для них, народных певцов, это самое прибыльное время. Есть много любителей послушать их.

Но в том году, о котором здесь идет рассказ, открытие Пречистенской ярмарки сопровождала тревога. Уже в начале лета до города доходили слухи о засухе — в то лето небо было закрыто как на замок. Предводительствуемые священниками, крестьяне собирались на полях с иконами, устраивали крестные ходы, справляли молебны — ничего не помогало; трава на лугах и хлеб на полях горели.

Но как ни плохи были виды на урожай, как ни были обижены природой крестьяне, на ярмарку они все-таки явились. Из ближних и дальних сел и деревень мужики привезли плоды своего труда. Впрочем, местные жители сразу почувствовали разницу между этой и прежними ярмарками. Резко выросли цены, и доброго расположения, которым отличался крестьянин, когда он продает излишки, на этот раз было не видать. Приходилось долго торговаться, чтобы скинуть цену. И продавцам, и покупателям эта ярмарка доставляла мало радости.

А о крупных поставщиках, особенно о лошадниках, и говорить нечего. Они прогорали. Ведь многие, узнав, что происходит в N, воздержались от поездки на ярмарку. Покупатели побаивались высоких цен, а продавцы — конкуренции: а вдруг купцы из урожайных областей, узнав про здешнюю дороговизну, привезут свое зерно и собьют цену.

У помещиков наличных денег было мало. Те, что круглый год торговали с ними в кредит, одалживали деньги в расчете на то, что на ярмарке им все это будет возмещено, остались ни с чем. Помещики даже не обещали, что со временем вернут долги.

Понятно, что приходилось молчать заимодавцам, другого выхода не было. Пустить в ход векселя означало порвать навсегда с давнишними клиентами. Никогда больше не иметь с ними дела. Но помещики не только не платили старых долгов, они еще, как это можно было предвидеть, просили новые займы. Однако у кредиторов в такой ситуации дела обстояли немногим лучше. Мойше Машбер исключения не составлял.