Дер Нистер - Семья Машбер

Я не знаю, каким образом выбрался из этого омута. Но вдруг, в один прекрасный день, я порвал с этой компанией. На мне нельзя было заметить ни пятнышка, ни малейшей ужимки, принесенных из «низов», как если бы я никогда там не был. Так что никому и в голову не приходило, что я уходил к таким людям, упоминания о которых достаточно, чтобы порядочные евреи отказались пускать меня на порог и не пожелали иметь со мной никаких отношений.

Не замечали во мне перемен еще и потому, что я не вернулся в родные места, а направился в чужой город, где меня вообще не знали. Я сразу был принят, как равный среди равных, добропорядочный ученый человек, являющий собой к тому же пример образцового поведения. Однако прошло немного времени, и я опять поскользнулся. Я заметил, что во мне время от времени начинает расти желание поступать наперекор, оно не дает покоя, подступает к горлу, душит и принуждает выступать перед всеми со словами, направленными против того, что у людей издавна считается священным. Меня стали травить, преследовать. Я переехал в другое место, но и здесь повторилось то же самое. Я начал скитаться по городам, но всюду по той же причине был отвергнут. Дошло до того, что в некоторых местах на меня стали смотреть, как на чудовище, на богохульника, позорящего общину, готового порвать со своей религией и принять другую. Но и этого было мало. Распространился слух, что я доносчик, доношу на своих единоверцев. Община объявила меня вне закона, всякий мог поступить со мной, как ему угодно, такого человека и убить не грех. И действительно, дошло до того, что я кое на кого стал доносить. Глубоко возмущенный поступками своих единоверцев, я однажды зашел к попу и завел с ним близкое знакомство. Таким образом, могли оправдаться опасения моего деда насчет моего будущего, недаром он хотел отказать мне в наследстве.

В последнюю минуту, однако, я снова спохватился и ударился в другую крайность: стал навещать цадиков края, в котором я тогда жил. Я проводил в их дворах много времени, желая примкнуть к тем, кого согревает живительное пламя веры. Но сделать этого я не смог. Из дворов цадиков меня стали выгонять, а в одном из них меня объявили сумасшедшим. Это произошло после того, как я раскрыл грубейшую несправедливость, которую допустили известные раввины с единственной целью угодить цадику. Ради этого они по-своему истолковали закон, совершенно извратив его смысл. Я вмешался и тысячами доводов доказал противоположное, раскрыл всю фальшь этих толкователей, вывел их на чистую воду. Тогда приближенные и домочадцы цадика ничего лучшего не нашли, как объявить меня умалишенным. И не только объявили, а связали и немало времени продержали в темном чулане.

Оттуда я сбежал. Тогда я уже был постарше, но своего дома у меня не было. Женился было, потом развелся, детей не было. Пробовал заниматься разными делами и все бросал; учился разным ремеслам, но все впустую. И удивительно: за все время мне никогда в голову не приходило нарушить обет относительно своих денег. Я таскал их с собой из города в город. Приехав куда-нибудь, я помещал деньги в надежном месте, чтобы они были в сохранности, и все, больше о них не вспоминал.

Я все время пытался найти человека, которому мог бы довериться, перед которым мог бы душу излить. Но к кому бы я ни обращался, кого бы ни избрал своим наперсником, всякий раз меня ждало разочарование. Стоило мне только чуть коснуться вопроса о моем происхождении, как на меня начинали смотреть, как на прокаженного, от которого нужно держаться подальше.

В это время у меня прибавилась еще одна болезнь, третья по счету. Я имею в виду своего двойника, вроде диббука, своего спутника, которого я однажды увидел во время трапезы. Он сидел за столом как раз напротив меня, оборванный, босой, напоминая одного из тех, с которыми я общался в разгульный, босяцкий период своей жизни.

Он так неожиданно явился, что я, увидев его, долго протирал глаза, желая убедиться, вижу ли я его в действительности, или зрение меня обманывает. А когда убедился, что зрение меня не обманывает, я поначалу очень испугался, даже сплюнул, как сплевывают при плохой примете или после дурного сна. Но оборванец не обратил на это никакого внимания и продолжал спокойно сидеть за столом. Первые минуты он только глядел на меня и молчал, потом завел разговор. Мало-помалу он втерся ко мне в доверие, и мы стали друзьями-приятелями. С той поры он не отступает от меня ни на шаг, во всем держится со мной заодно, делится со мной хорошим и плохим, и я уже так привык к нему, что, когда долгое время его нет, я чувствую, что мне чего-то недостает. Я тоскую по нему, и не он уже ищет меня, а я его. Он за это время наводил меня на различные мысли, советовал принимать разного рода решения — иногда правильные, иногда неправильные. Последняя его мысль, чтобы я обратился к Лузи и все рассказал ему.