Дер Нистер - Семья Машбер

Комнатка выглядела запущенной. Обстановка, стены, казалось, оплакивают молодые годы Алтера; в окне, выходившем в сад, виднелась унылая картина: деревья, согнутые ветром, пыльный воздух, облачное небо.

Алтер стоял посреди комнаты, и вид у него был ужасный. Он беспрестанно заламывал руки, будто хотел вырвать их из суставов и отшвырнуть прочь. Лузи подошел к нему. Он пытался успокоить его — гладил по голове, вытирал со лба пот. Алтер на минуту затихал, но тотчас начинал кричать снова. И Лузи понял, что человеческая рука здесь бессильна, беспомощен даже самый близкий человек, с душой, полной сострадания. Он отвернулся, не в силах больше видеть муки, на которые обречен брат. Около двери он вдруг увидел мальчика. Это был Меерка. Лузи его сперва не заметил, Меерка стоял лицом к стене, боясь взглянуть на Алтера, но в то же время — точно прикованный к месту. После каждого крика Алтера он вздрагивал и едва сдерживался, чтобы не зарыдать.

Ничего не сказав, Лузи взял Меерку за руку и спустился с ним по лестнице и прошел через кухню в столовую. Сроли, который сидел один, увидев его вместе с ребенком, вскочил с места, но тут же спохватился и, как бы желая оправдать свою неожиданную учтивость, вдруг сказал то, о чем минуту назад, возможно, и не думал:

— Я бы хотел, если найдется у вас свободное время, побеседовать с вами. У меня к вам важное дело.

— Ко мне? — Лузи удивленно взглянул на него, будто увидел его впервые. — Сейчас не могу. — Он кивнул на ребенка, которого держал за руку. — Сейчас нет.

— Когда же?

— После молитвы, днем, вечером, когда пожелаете.

Сроли нахмурился и даже уже готов был ответить колкостью, однако воздержался, хотя по глазам его было видно, что он недоволен. Но не ответил Сроли не потому, что к Лузи он относился не так, как к другим, а главным образом по той причине, что, отказавшись побеседовать с ним, Лузи тут же покинул столовую и удалился в дальнюю, отведенную для него комнату.

Оставшись один, Сроли порылся в своей торбе, достал молитвенное облачение, филактерии и, надев их, наспех пробормотал молитву, затем снял облачение, спрятал все в торбу и направился в кухню, чтобы по старой привычке поболтать со служанками.

Однако на сей раз это ему не удалось: угнетенное настроение, царившее в это утро в доме, передалось и прислуге. Всегда словоохотливые, готовые в любое время лясы точить, слуги встретили Сроли не слишком радушно. Старшая кухарка, увидев его на пороге кухни, проворчала с явным пренебрежением:

— Здравствуйте, пожалуйста!

Правда, испугавшись своих слов, она тотчас постаралась загладить их более уважительными, но Сроли притворился, что ничего не слышал. Сделав вид, будто и не собирался задерживаться в кухне, он быстро вышел во двор. Немного погодя он оказался у запертой калитки сада; ветер хлестал ему в лицо. Затем его видели у колодца, он выглядел как человек, который изнывает от скуки, не зная, как убить время.

По-видимому, эта скука и привела его в приземистую избушку дворника Михалки. В избушке вся мебель состояла из топчана, табуретки и столика; здесь пахло потом, ржаным хлебом, увядшими травами и трубочным табаком-самосадом. В домике было только одно маленькое оконце, и поэтому даже днем здесь всегда было темно. Маленькая грошовая лампадка на проволочке мерцала в углу под низким потолком, перед закопченной иконой. Под лампадкой, на деревянной полочке, лежало несколько прутиков вербы, сохранившихся еще с прошлогоднего Вербного воскресенья, рядом стояла бутылка мутноватой, перестоявшей крещенской воды. Здесь же были две простые глиняные тарелки и деревянная ложка, с которой слезла краска. Это было все имущество, владельцем которого был старый сгорбившийся Михалка, потерявший уже почти совсем голос и зрение.

Сроли зашел сюда после долгого скитания по двору. Михалка обрадовался гостю. Правда, разговаривать с ним было не о чем, но приход гостя послужил поводом не браться за работу и пожаловаться на свою жизнь. Сроли словно сказал Михалке: «Ничего, работа не волк, не убежит, спешить некуда. Да и вообще, Михалка, ты уже достаточно поработал на своем веку, пора и отдохнуть». При этом Сроли глядел с насмешкой.

В хатке было темно — в это пасмурное утро единственное оконце совсем не пропускало света. Как обычно, пахло ржаным хлебом, каким-то деревом, некими снадобьями, махорочным дымом, который Михалка выпускал к потолку из своей древней прокуренной трубки.

Сроли все с тем же насмешливым выражением лица, почти не слушая, сочувствовал Михалке и поддакивал: