Дер Нистер - Семья Машбер

За чаем взрослые сидели молча. Все поглядывали на Мойше, который выглядел озабоченно, поминутно смотрели на дверь, в которую мог выйти к утреннему чаю дядя Лузи. На этот раз всем не хотелось его видеть. Опасались, что теперь, когда все возбуждены и раздражены, из-за какой-нибудь мелочи может вспыхнуть ссора, и, с другой стороны, надеялись, что если сейчас удастся избежать ссоры, то, возможно, все стихнет и угаснет…

Но в это утро Лузи почему-то опаздывал к чаю — может быть, и нарочно. Зато в проеме другой двери, которая ведет из кухни в столовую, все вдруг увидели нежданного гостя. Это был Сроли, Сроли Гол.

Он, как обычно, вошел боком, тихий, молчаливый, с торбой, будто только что с дальней дороги. Но по его отдохнувшему лицу и глазам было видно, что ночь он провел не в пути и, вернувшись в город, успел где-то найти ночлег. Вместе с тем можно было заметить, что все происходящее в доме Машбера — тревожное ожидание неприятностей и то, что произошло накануне, — ему уже известно; каким-то образом все это уже дошло до его ушей. Также было заметно, что это явно доставляет ему удовольствие. Он явился в приподнятом настроении, глаза его светились злорадством.

Войдя в дом, он не сказал, как полагается, «здравствуйте!», не пожелал никому доброго утра. Торбу положил в угол — верный признак того, что он не собирается скоро уходить, что задержится подольше. Не ожидая приглашения, Сроли решительно сел за стол. Все заметили, что на этот раз его не интересует чай, — видимо, он уже где-то позавтракал. Глаза его скользили по сидевшим за столом, словно искали среди них кого-то. Кроме того, Сроли то и дело оборачивался к дверям, которые ведут в столовую, как бы предчувствуя, что в одной из них с минуты на минуту обязательно появится некто. Мойше неожиданно поднялся из-за стола и ушел, а чуть позже — братья словно сговорились не встречаться — через другую дверь появился Лузи. Сроли покосился на него и хотел, по обыкновению, тотчас же отвести взгляд, изобразить кислую гримасу, которую он привык строить другим. Однако на сей раз гримаса не получилась и даже напротив: Лузи так сильно приковал к себе его внимание, что Сроли вдруг вскочил со своего места, пошел ему навстречу и сделал то, что позволял себе чрезвычайно редко: подал Лузи руку и поздоровался с ним.

Правда, он тут же нахмурился, словно рассердился на себя за проявленную слабость, но что сделано, то сделано. Неожиданное рукопожатие говорило, во-первых, о том, что и Сроли не всегда владеет собой, что и он может иной раз изменить своим же собственным обычаям и правилам и что взятую на себя роль он при известных обстоятельствах выдержать до конца не в состоянии; во-вторых, это рукопожатие доказывало, что он, видимо, и раньше знал или видел в этом доме Лузи, а если и не видел, то все же имел о нем какое-то представление и выделял Лузи из всех остальных; и в-третьих, что именно ради Лузи он сегодня так рано явился сюда — то ли из любопытства, то ли по другой причине — это станет яснее потом; пока, глядя на Сроли, ничего определенного понять было нельзя.

Что касается Лузи, то он никакого особого интереса к Сроли не проявил, словно знал этого человека давно. Однако его удивило, что домочадцы в присутствии Сроли чувствуют себя неловко, что каждый старается поскорее кончить завтрак и потихоньку уйти от стола. Однако никто не заметил удивления Лузи. Вскоре за столом осталась только Гителе с обвязанной головой. Голова у нее болела с самого утра. Она осталась прежде всего для того, чтобы поухаживать, по обыкновению, за Лузи — налить и подать ему чаю и чтобы сейчас же, как только все разошлись, задать ему вопросы: первый из приличия — слышал ли он на рассвете крики Алтера? Получив утвердительный ответ, Гителе спросила о главном, что ее интересовало более всего и о чем Мойше рано утром, еще в спальне, сообщил ей; а она, в свою очередь, рассказала остальным домочадцам — о решении Лузи остаться в N.

— Да, это правда, — коротко ответил Лузи.

— А что ты решил сделать со своим домом и прочим имуществом?

— Продать.

— А здесь?

— Снять квартиру.

— Снять? У чужих, не у нас?

— Да, — коротко ответил Лузи.

У Гителе совсем опустились руки, головная боль усилилась, ей стало трудно оставаться за столом, и она ушла к себе.

После того как Гителе вышла из столовой, Лузи, оставшись один, начал, как всегда перед молитвой, ходить по комнате, заложив руки в задние карманы сюртука. Он был взволнован и встревожен: крики Алтера раздавались вновь и доносились сюда. Наконец Лузи не выдержал и быстро поднялся оттуда по ступенькам в комнату Алтера.