Дер Нистер - Семья Машбер

Обычно бывало так: едва заметив, что внимание слушателей поглощено его игрой, Сроли тут же умолкал, так что аудитория оставалась в недоумении. А Сроли спешил к невесте, протягивал руку, будто просил заплатить ему за игру. Но никакой платы, никаких денег ему не надо было.

— Заплати мне танцем, невеста!

Невеста смущалась, не знала, как ей поступить. Тогда он простирал другую руку к гостям, как бы призывая их ответить.

— Конечно, конечно, заплати! — кричали все.

И невеста шла с ним танцевать. Он с ней поступал так же, как с нищим в богатом доме, танцевал до тех пор, пока невеста не выбьется из сил. Зато она на всю жизнь запоминала этого человека в кафтане землистого цвета. И в трудные годы тягот и лишений она этот танец связывала с лучшим воспоминанием о своей свадьбе.

После этого Сроли усаживали за свадебный стол, старались угостить всем, что было приготовлено к свадьбе, но он никогда не дожидался конца свадебного пиршества. Перед уходом всякий раз отзывал в сторону кого-нибудь из родных невесты и вручал свадебный подарок для невесты: серебряный рубль, бокальчик или какую-либо другую вещицу из серебра. Были ли эти вещицы его собственными, мы не знаем. Но если правда, что ради этого, как говорили люди, кое-где в богатом доме из буфета, где хранилось серебро, порою исчезала какая-нибудь вещь, — то и это не беда. Ни мы, ни богач, ни его дети, ни тем более сам Сроли по этому поводу не переживали.

Удивительный человек этот Сроли, странный, неуступчивый, колючий, как репей, — ни с какой стороны к нему не подступиться.

Некоторые, говоря о нем, высказывали мысль, что при всей его ненависти к сильным мира сего сам Сроли вышел из их среды. Это, по мнению многих, видно по манерам, по осанке, по привычкам. Всех поражала широта его натуры. Он мог, например, разуться посреди рынка и отдать свои сапоги какому-нибудь нищему, совсем незнакомому человеку, чтобы тот тут же их надел или продал, если ему очень нужны деньги.

Как-то во время пожара Сроли забрался в горящий дом бедняка, чтобы спасти его ветхий скарб. Потом он долго ходил с опаленными бровями и бородой.

Однажды Сроли ввязался в спор с самым известным ученым раввином города. Одна бедная женщина приготовила еду для больного. Раввин же запретил потреблять это блюдо, так как оно — трефное. Сроли случайно слышал этот разговор. И когда женщина собралась уходить, Сроли спросил, где она живет, и вскоре он ей принес горячую кастрюлю, в которой была очень хорошая еда. При этом он заявил, что кастрюлю прислал сам раввин. На самом же деле Сроли силой вырвал кастрюлю из рук жены раввина и ругался при этом последними словами, кричал, что закон, запрещающий есть трефное, — дрянь, а не закон. А если ребе с этим не согласен, пусть тогда сам и пострадает от этого закона и остается без обеда.

Такова одна выходка. И в тот же день — вторая: он раздобыл где-то денег и вернул жене раввина стоимость обеда, вежливо поблагодарив ее. Уходя же, он насмешливо ей пожелал:

— Чтоб ты не была женой раввина!

Когда в городе стало известно об этой истории, многие удивлялись нахальству Сроли, а другие весело и с удовольствием смеялись. Но все без исключения были поражены: кто бы мог подумать, что Сроли, которого никто никогда не видел с книгой в руках, не побоялся вступить в спор с раввином и даже отважился ему возражать.

Вот какие штуки выкидывал Сроли Гол. Каждый раз, к великому изумлению горожан, он придумывал что-то новое. Однако он не любил надолго привлекать к себе внимание, и когда замечал на себе любопытный взгляд, то втягивал голову в плечи, напускал на себя суровость.

Иногда Сроли совсем исчезал из города и отсутствовал многие месяцы кряду. Почему он это делал — неизвестно. То ли город ему надоедал и становилось противно ежедневное хождение по домам, то ли в самом деле он что-то скрывал и поэтому предпочитал, когда ему казалось, что он уж очень намозолил всем глаза, дать городу отдохнуть от себя.

Какова бы ни была причина, но каждый год он покидал N. Большей частью это случалось в конце зимы, когда последний снег уже стаял и лужицы подсохли. Он уходил иногда и позднее, в начале весны, когда дышать легко, когда начинают цвести сирень и каштаны, когда дороги становятся сухими, когда окна раскрываются настежь и ухо улавливает далекий шум летящих стай диких гусей.

В такое время Сроли охватывало беспокойство, он был то задумчив и рассеян, то насторожен. Наконец он доставал из своего убогого сундучка специально припасенную торбу, запихивал в нее все, что могло понадобиться в дороге, выходил на рассвете из дому и отправлялся в путь. Иногда, выходя со двора, он оглядывался назад и на прощание показывал кукиш, потом, отойдя, снова оборачивался и снова показывал кукиш. При этом он поглубже натягивал шапку с лакированным козырьком, а его расстегнутый кафтан развевался на ветру.