Дер Нистер - Семья Машбер

Ох, как он борется! Чего только он не делает, как только не истязает тело и душу — ничего не помогает!

Он должен признаться — ни одной человеческой слабости он еще как следует не одолел, наоборот, слабости одолевают его, связывают так, что он пребывает у них в плену. Так, например, вожделения плоти с годами не утихают, а усиливаются. И он, идя по улице, вынужден опускать глаза, чтобы ни с кем не встречаться и ничего не видеть. Но соблазны словно из-под ног вырастают и делают его зрячим. Доходит до того, что перед его взором возникают обнаженные тела, они смущают его даже при чтении священных книг, кидая в дрожь от возбуждения…

Не удалось ему победить и другие страсти, такие, как сребролюбие, жажда почестей. Но хуже всего — это склонность к отрицанию, склонность, доходящая до страсти, влекущая за собой различные последствия. Время от времени он чувствует себя опустошенным, будто вся жизненная энергия из него улетучилась, все безразлично, все нити, связующие его с окружающим миром и тем, кто им руководит, — порваны. Он бродит никому не нужный, беспомощный. А иногда, наоборот, в него будто дикий бес вселяется, и его охватывает неукротимое неистовство, дикое желание все крушить, ломать, уничтожать. Стыдно сказать, возникает желание в субботу, когда он стоит перед горящей свечой, погасить ее. Иной раз он остается один в синагоге, и вдруг ему очень хочется подбежать к ковчегу, сорвать с него занавес и — упаси Бог! — швырнуть священные свитки Торы на землю! Случалось, однако, и более страшное: уже не раз он подносил нож к своему горлу, чтобы лишить себя жизни, якобы из-за страха перед поселившимся в нем духом отрицания, но ведь на самом деле желание покончить с собой и есть наивысшая форма отрицания… И все это — по милости сидящего в нем злостного разрушителя, который иногда предстает в облике смиренно просящего подаяния нищего, а порой в обличии лютого зверя, подстерегающего жертву на своем пути. Что же делать, как спастись?

Михл умолк, а Лузи старался не смотреть на него. Помолчав несколько секунд, Михл продолжал.

Когда ему бывает особенно тяжело и трудно, он с другими членами общины отправляется ночью на кладбище, к могиле известного в городе праведника, чтобы там, бодрствуя и читая священные книги, привести в ясность свои мысли. Всем это, как известно, помогает, а ему, Михлу, нет!

Он должен рассказать об одном случае поподробнее. Это произошло с ним совсем недавно, нынешним летом, на той могиле. До сих пор, когда он вспоминает об этом, дрожь пробегает по всему телу, но ведь он на исповеди и должен рассказать все, ничего не утаив.

Когда поздно вечером он вошел на кладбище, там не было ни одной живой души, в склепе над могилой цадика горела лампадка, которую оставлял служка. Михл встал около нее с раскрытой книгой в руках и читал несколько часов подряд, пока не устал. Он вышел и, прислонившись к дереву, видимо, задремал. И вот что ему приснилось: он видит, что весь город перевернулся: рынок, лавки, улицы, дома, молельни и синагоги — все это висит над его головой. Только собор остался на своем месте. Сначала все, что представилось в перевернутом виде, было неподвижно, но потом все стало валиться вниз — товары стали сыпаться из магазинов, вещи и утварь — из домов, из синагоги полетели вниз священные книги, свитки Торы. Все валилось в кучу, пыль поднялась клубами, заслоняя все впереди, ничего не видать! И вдруг он видит, что в эту же кучу мертвые вываливаются из своих могил — и в этом хаосе остался стоять один только собор на своем месте, как стоял прежде.

Внезапно из этой кучи поднялось пламя, охватившее все вокруг, а сам он, Михл, оказался с длинным шестом в руке. И все предметы, что лежали подальше от огня, он придвигал к огню — священные и не священные предметы, чтобы все было уничтожено пламенем, чтобы ничего не осталось.

Огонь разгорался все сильнее, домашние вещи, свитки Торы, человеческие кости, все трещало, дымилось, а он, стоя в стороне, продолжал пододвигать к огню все новые и новые предметы. Михл посмотрел вокруг и удивился: что он здесь делает? Как мог он остаться здесь, да еще своими руками подбрасывать пищу в огонь, брать на душу такое злодеяние? И тем не менее он не в состоянии был уйти прочь, он остался и продолжал кидать все в огонь.

А пламя все ширилось и усиливалось, стали доноситься крики, живые голоса, и он может поклясться, что голоса эти повторяли его имя и проклинали его душу и тело на вечные времена. Потом голоса утихли, огонь погас, все превратилось в пепел.