Дер Нистер - Семья Машбер

Вся семья сидела сейчас за столом. За этим столом Михл Букиер, еще до того, как он пришел в общину, писал свои трактаты, от которых потом отрекся; за этим столом и теперь, в будние дни, он разучивал с учениками иногда Библию, а большей частью свою любимую Книгу Иова, мучения и горести которого казались Михлу собственными страданиями. Поэтому во время занятий ученики нередко видели его плачущим, веки Михла краснели, по щекам катились слезы. Так тяжелы были бедствия, которые свалились на него, и вместе с Иовом он повторял: «Пусть сгинет день, в который я родился».

За этим столом сейчас собралась вся семья, сам Михл и его уважаемый гость Лузи сидели на почетном месте во главе стола. Плохо пропеченные в убогой печи халы украшали скудный субботний стол, накрытый скатертью из грубого полотна. Блюда, которые подавались, были скромными, приготовлены они были на плохих дровах, которых к тому же пожалели. Однако Лузи чувствовал себя очень хорошо. Конечно, в субботу у его богатого брата все было по-другому. Там в просторной светлой столовой с широко распахнутыми окнами его всегда ждало почетное кресло за прекрасно сервированным столом. И все же сейчас ему больше был по душе затхлый воздух нищенской халупы бедного меламеда, где потолок висел над головой, а маленькие оконца открывались редко. Ему нравились эти скромные блюда, грубая скатерть, крупная соль, простые выщербленные и треснутые тарелки, дешевые вилки и ложки.

Ему было хорошо, очень хорошо, он даже не помнил, чтобы когда-нибудь, при его замкнутом характере, он так раскрывался бы людям… Он готов был обнять, прижать к груди всю эту бедную семью, ему нравилась эта лачуга и все, что здесь находится.

Лузи чувствовал, что хозяин дома Михл Букиер рад и горд. Гость держал себя просто и непринужденно, и от этого словно развеялся тяжелый будничный гнет, который постоянно, даже в субботу, висел над этим домом.

Лузи и Михл со старшими сыновьями распевали за столом, а остальные члены семьи с удовольствием их слушали. После молитвы все, в том числе и Лузи, легли отдохнуть, только малыши отправились на улицу.

После сна жена Михла вынесла во двор фрукты и грушевый квас. Она поставила скамейку под дерево, по дуплистому стволу которого хлопотливо сновали муравьи. Лузи смотрел на дерево и на жалкий огородик с чахлыми овощами. Он знал, что сейчас во двор брата сходятся со всего города гости — молодые и старые, чтобы напиться из его колодца. В городе теснота, и летом в субботу многие идут прогуляться по дальним улицам, к примеру, туда, где живет его брат. В такое время калитка брата всегда открыта, одни входят, другие выходят, часто даже совсем незнакомые, чужие люди. Старый Михалка ворчит потихоньку на то, что у колодца целая лужа воды, но говорить об этом вслух ему запрещено.

Семья брата тоже сейчас, наверное, в саду, на свежем воздухе. Но они располагаются не на таких скамейках и не под такими деревьями, как Лузи и Михл Букиер. И все же ему здесь хорошо и легко дышится, его радует чистосердечная дружеская беседа, которая завязалась с Михлом. Они разговаривают спокойно и непринужденно. Им хорошо друг с другом, и они не замечают, как проходит время, но вот они видят, что дерево, под которым они сидят, уже наполовину в тени, только самая верхушка, на которой совсем нет листьев, озарена солнцем. Тогда они поднимаются: надо торопиться к предвечерней молитве.

После долгого пути они снова в синагоге.

Здесь те же люди, что и утром, но они уже успели отдохнуть. Сейчас они снова готовы молиться и каждый на свой лад исступленно возносить хвалу Господу.

В вечерних сумерках синагоги уже слышится невнятное, будто звериное, бормотанье. Люди еще сдерживают свой вопль в груди, но уже слышно, как он клокочет и рвется и сейчас вырвется наружу. Как и утром, молящиеся мечутся по синагоге и сладостно охают. Ведут они себя совсем не так, как другие евреи во время субботней предвечерней молитвы, когда день клонится к вечеру и в молитвах звучит грусть расставания с праздничным днем. Этих грустных мелодий расставания сейчас не услышишь в синагоге, потому что молящиеся как будто и не расстаются с субботой, у них вся неделя — словно сплошная суббота. Они поют с таким же жаром, как утром:

— Ты един, и имя Твое едино, и кто как народ Твой Израиль — единственный на земле!

Когда они закончили молитву, было уже темно; по заведенному обычаю, они сдвинули два стола, чтобы в вечерних сумерках справить третью субботнюю трапезу, состоящую из халы с солью. Перед едой они омыли руки и благословили Господа Бога.