Дер Нистер - Семья Машбер

В синагоге в это время никого, кроме Лузи и Михла, не было. Свисавшая с потолка лампа тускло освещала их фигуры; один сидел, а другой стоял перед ним с лицом мрачным и тоскливым. После слов Лузи лицо Михла просветлело, а Лузи стал мрачен, как будто они поменялись ролями.

После того как он утешил Михла, сказал все, что мог и должен был сказать, Лузи сидел на своем месте опустошенный и усталый. Он чувствовал себя как человек, который только что сбросил тяжелый груз, но которому предстоит поднять еще более тяжелую ношу. Был уже поздний час. Лузи встал, накинул пальто и, как всегда, прежде, чем покинуть синагогу, подошел к ковчегу, поднял глаза на занавес и на мгновение прикоснулся к нему губами.

Он задержался у ковчега дольше, чем обычно, будто спрашивал совета, как поступить. Затем он вместе с Михлом вышел из синагоги.

На улице было душно, после жаркого дня вечер не принес прохлады. Но чувствовалось, что, может быть, ночью или, может быть, завтра теплая погода сменится. Было тихо, звезды освещали небо, а на улицах кое-где, на большом расстоянии один от другого, горели фонари.

Лузи и Михл шли из центра города, где находилась синагога, к той дальней улице, где жил брат Лузи — Мойше Машбер.

Их путь лежал через пустынные улицы и переулки, здесь было безлюдно. Михл снова заговорил о том, ради чего, возможно, он и выбрал в качестве исповедника именно Лузи, а не кого-нибудь другого.

Как быть, если он не в силах сладить даже с самим собой, — разве он может вести за собой других, исцелять их души, когда он сам не в силах исцелить себя? А без руководителя никак нельзя. Он, Михл, не считает себя подходящим руководителем, он сам нуждается в помощи более сильного и более опытного человека, который помог бы, поддержал в трудную минуту, дал совет. И разумеется, он сам и все остальные были бы счастливы, если б такой человек, как Лузи, возглавил их. Конечно, наших очень мало, Лузи это хорошо известно, но город большой, и многих можно было бы привлечь. Но для этого надо обладать теми качествами, которых никто, кроме Лузи, не имеет. Лузи известен всем, его уважают больше, чем кого-либо другого.

Михл помолчал немного, а потом добавил:

— Подумайте об этом, может быть, останетесь в N и станете нашим руководителем?

— Остаться? — без удивления переспросил Лузи, словно уже был подготовлен к этому вопросу и знал заранее о нем.

— Да, остаться, — сказал Михл и продолжал: — Потому что воевать здесь приходится на два фронта: с одной стороны — все, будто сговорившиеся преследовать нас, а с другой стороны — вольнодумство, которое усиливается и готово пожрать и нас, и наших преследователей. Вот, например, недавно пришел из какого-то дальнего местечка паренек, совсем еще молодой, и стал плакать так, что никто не мог его успокоить. В чем же дело? Оказывается, он воспитывался в одном доме вместе со сводной сестрой, а когда они подросли, с ними, видимо, что-то произошло, что именно — он не говорит, но из-за этого он оставил родной дом, родной город и проделал долгий путь пешком. Он пришел к нам, заливаясь слезами, — когда ни посмотришь на него, слезы так и текут. Когда в утешение ему говорят: «Перестань же плакать, успокойся, молитвы и покаяние тебе помогут», то он рыдает еще громче и говорит, что ему ничего не может в этом деле помочь и он боится нового прегрешения, потому что и сейчас в голове у него одни только греховные мысли. Или еще случай — из тех, что бывают очень часто: приходит жена портного Авремла и жалуется, что Авремл ей давно уже не муж, не живет с ней, не приказывает ей, как водится в семье испокон веков. Но с женой Авремла еще можно поладить, она тихо плачет и уходит обратно. А вот недавно с такой же жалобой явилась жена носильщика Шолема, эта совсем другая — она подняла крик, обрушилась на нас с претензиями. «Вы подменили моего Шолема, — вопила она, — вы его заколдовали, его невозможно узнать, в дом он ничего не приносит, жена ему не нужна!.. Что ему нужно — козу в постель, что ли?» Она долго шумела, орала, требовала, чтобы ей вернули мужа…

Рассказывая об этом, Михл улыбался; с улыбкой слушал его и Лузи.

Они шли неторопливо, как на прогулке, — пройдя центральные улицы, взошли на мост, соединяющий две части города, верхнюю и нижнюю. Этот мост вел к улице, где стоял дом Мойше Машбера.

Было очень поздно, поэтому на мосту никого не было, ни проезжих, ни прохожих. Два фонаря — один в начале, другой в конце моста — слабо освещали все вокруг и, мерцая, отражались в реке. После жаркого дня река текла спокойно, от воды веяло прохладой, воздух был неподвижен, и ветерок не рябил водную гладь, даже камыши на берегах не шевелились. Звезды четко отражались в воде. И тем, кто шел по мосту, передавалось это чувство покоя.