Дер Нистер - Семья Машбер

Сроли, прежде чем привести этого парня, несколько раз — то утром, то днем — наведывался во двор Мойше Машбера. Он ничего там не делал, не заходил в дом, ничего не предлагал. Никто не спрашивал, что ему нужно, чего он хочет, да и сам он не считал нужным объяснять цель своего прихода. Но теперь, после неоднократных посещений двора, Сроли счел необходимым зайти в дом и доложить, что он привел сторожа.

Сообщение это было воспринято не как приказ и не как совет, который принимают с благодарностью, — оно было встречено довольно холодно и равнодушно, так как всем, особенно дочери Мойше Машбера, хозяйственные дела были безразличны: с тех пор как скончался Михалка, Юдис и в голову не приходило заменить его кем-нибудь… Обходились без него — так же, как обходились с одной прислугой, да и для нее работы не хватало.

Теперь, когда в дом привели еще одного человека, никто ему не обрадовался… И все же он остался, Сроли его нанял и привел сюда. Для чего? Возможно, в Сроли дрогнула хозяйственная жилка, когда он увидел запущенный двор — не подметенный, не убранный — и сад, который летом останется без присмотра. А возможно, это был лишь каприз Сроли: наверное, парень ему чем-то понравился и, глядя на него, таскающегося по базару в потертом плюшевом клобуке зеленоватого цвета, Сроли решил, что эта облезлая и пришибленная личность под стать неухоженному и запущенному дому Мойше Машбера.

Как бы то ни было, Сроли взял его сторожем. И, показав ему Михалкин домишко, он перед уходом кратко объяснил парню его обязанности по дому и двору.

И хорошо, говорим мы, сделал Сроли, правильно поступил, потому что этот полублаженный парень как нельзя лучше подходил для дома и двора Мойше Машбера благодаря своей молчаливости и глуповатой, изредка блуждающей по улицу улыбке — такой же добродушной, как у всех людей не от мира сего, незлобивых и довольствующихся самой ничтожной долей, доставшейся им от земных богатств.

Многого ему и не требовалось: платья было не нужно, красоваться не перед кем, водить товарищество не с кем, разве что с кошкой или с приблудной собакой, а летом — с птичками в саду, которых он знал всех и по имени, и по голосу, и по песням, которые те распевали. Еды ему тоже почти не требовалось: парень довольствовался кружкой горячей воды с куском хлеба или булки, которые он утром и вечером получал на кухне.

Да, он пришелся ко двору и даже поладил с некоторыми обитателями дома Мойше Машбера — например, с Алтером, с которым он подружился с первой встречи, с первого взгляда и, не проговорив ни единого слова, молча и по-товарищески спелся.

Достойно кисти художника было зрелище, когда Василий (так звали парня), стоя в саду, куда он забрел без особой надобности, поднимал глаза и встречался взглядом с Алтером, стоявшим у окна на вышке. И тот и другой, несмотря на все, что их разделяло, чувствовали себя братьями: по-видимому, их объединяла общность судеб. Этот улыбчивый разговор без слов, когда один замер под окном и смотрит вверх, а второй глядит на стоящего внизу, был поистине достойной картиной.

Порой они встречались, и тогда между ними происходил короткий, малопонятный разговор, больше жестами, чем на словах. Василий поглядывал на Алтера своими голубыми, как полевые цветы, глазами, а Алтер отвечал ему тем же — дружескими взглядами своих еврейских черных глаз. Позже, летом, завязалась дружба между Василием и Мееркой, выражавшаяся в том, что мальчик часами просиживал с Василием, не вымолвив ни слова — и потому, что Меерке был незнаком язык, на котором говорил Василий, и потому, что с Василием не о чем, собственно, было разговаривать. С ним хорошо было сидеть в тени под деревом или лежать, слушая, как Василий что-то напевает себе под нос на церковный лад или беседует с птичками на птичьем наречии, так что невозможно было отличить, кто поет, а кто — подражает.

В общем, Сроли неплохо сделал, что привел сюда этого парня. Но потом он сделал еще кое-что, относительно чего мы и сами не знаем, хорошо это или плохо.

Спустя несколько дней после того, как бывший послушник появился во дворе Мойше Машбера, Сроли снова пришел в дом Мойше и, застав Юдис в столовой одну, завел с ней разговор. На сей раз он позволил себе держаться свободнее и не ворчал, поглядывая из-под козырька. Он сел и ласково, как говорят с больным, которому не хотят причинять беспокойства, спросил:

— Знаете ли вы, что ваш отец должен мне денег?

— Знаю, — ответила Юдис, с удивлением глядя на него.