Роберт Шнайдер - Сестра сна

Нервическая наружность и хорошая сама но себе конституция этого человека могли, однако, свидетельствовать о том, что когда-нибудь он восстанет против всего мира или по крайней мере скрывает в своем сердце глухой мятеж. Если не считать своеобразия его походки и страшной кончины, можно сказать, что этот музыкант никогда не выказывал на деле какого-либо непокорства. Он принял свою жизнь такой, какая есть, подлаживался к временам года и законам природы, работал, нажил сутулость и мозоли на ладонях, не ожидая удовлетворения, чувства счастливой усталости или надежды на лучшее будущее. Он не щадил себя, работая в усадьбе отца, чтобы не привлекать к своей персоне излишнего внимания. Шок, испытанный в детстве, не прошел бесследно. А что, собственно, мы могли бы посоветовать Элиасу? Если человеку изначально суждено иметь даже гениальные способности, он никогда не раскроется в полную силу: слишком расточительна власть, управляющая миропорядком. И даже в иной среде, там, где любят и ценят музыку, ничего бы не изменилось в жизни этого человека.

Господь сильнее, ведь он любит все несправедливое на этом свете.

После катастрофы развитие его музыкального дара приняло несколько иное направление. С той самой ночи, когда Элиас спас Эльзбет из огня, он полюбил девочку с силой и страстью, превосходящими предел человеческий. Он решил для себя, что жить стоит лишь ради любви и ей надо отдать всю душу, все силы, всю жизнь. Подвергнув мучительному испытанию свою волю, он сделал выбор в пользу Эльзбет и, стало быть, изменил своему музыкальному гению. А поскольку гений дарован ему Богом, он изменил Богу.

Пусть, однако, читатель, с которым нас уже связывает, условно говоря, чувство некой интимности, не думает, что Элиас прекратил музицировать. Как раз наоборот. Он стал необычайно требователен к своему таланту, ведь теперь он играл для Эльзбет. Дважды в неделю он запирался в церкви и по наитию постигал игру на органе. Упражняясь в сложнейших этюдах, он до боли и головокружения разрабатывал кисти, добиваясь необходимой расстановки пальцев. Когда кисти раздались, они могли охватывать — просто не верится — децимы [10] 10-я ступень диатонической гаммы. , да еще и престиссимо [11] В очень быстром темпе. . На педаль он нажимал только носком ступни, а благодаря точно угаданному положению ступней ему удавалось совершенное легато [12] Безотрывный переход от ноты к ноте. . Когда его изнуряла беготня между кафедрой управления и мехами, он полагался на Петера и просил его нагнетать воздух. Петер делал это охотно, потому что к тому времени уже влюбился в Элиаса Альдера. Впервые услышав поразительные импровизации своего друга, Петер не на шутку испугался и забыл подать воздух. Как в детстве, когда он испытал затаенное очарование существом иной породы, так и теперь он был поражен этим необыкновенным человеком. Его сердце бешено застучало, когда Элиас с улыбкой повернулся к нему и попросил сказать свое мнение об игре. Петер не мог вымолвить ни слова. Он готов был закричать и броситься на грудь своему другу. Он должен — лихорадочно стучало в мозгу, — должен сделать так, чтобы Элиас, это самое прекрасное существо на свете, всегда был рядом с ним, всю жизнь. Как можно жить без него?

Стоит рассказать и о том, как однажды ночью наш музыкант потратил уйму сил, чтобы разобрать инструмент. Из-за перепадов температуры, сырости, ржавчины и сальной копоти орган пришел в столь жалкое состояние, что некоторые клавиши стали западать, обнажились пазы соединений, а трубы издавали такой страшный вой, что напоминали о древнем Иерихоне. У Элиаса лопнуло терпение, и он принялся разбирать стенки, вытаскивать планки, извлекать угловые крюки, клавиши и тяжи, вентили и контрвентили, а затем и трубы (каждую он извлек из виндлады [13] Распределительно-разделительная система деревянных ящиков с отверстиями в верхней крышке, в которую вмонтированы органные трубы. ), а со всех деталей смахнул кисточкой столетнюю пыль.

Возвышение, на котором стоял инструмент, смахивало теперь на мастерскую, в которой одновременно трудились кузнец, кожевник и резчик по дереву. Каждую операцию, каждый шаг он заранее обдумывал и рассчитывал на бумаге, и в конечном счете у него не пропал зря ни один кусочек кожи. После чистки и реставрации с непостижимой сноровкой он стал безошибочно настраивать регистры. Поставил два самодельных рога, конический и вогнутый, поправил рельеф груб, осторожными ударами молоточка углубил втулки, а Петер в это время терпеливо жал на клавиши, покуда соответствующий звук, все более учащая колебания, не замирал, исчерпав себя. К обедне орган блестел как новенький. Друзьям пришлось еще некоторое время побыть возле него, так как Элиас хотел закрепить швы мехов и стыки деревянных частей. Он окунул кисточку в муку, побелил швы, и на то место, где мука хоть немного осыпалась, он накладывал заплатку из овчины, смазав ее горячим костным клеем.