Роберт Шнайдер - Сестра сна

Боль скорбящих еще более обострилась оттого, что курат Бойерляйн оборвал неожиданно реквием, растерянно моргая, поглядел на прихожан и вдруг твердо решил, что ему надлежит совершить таинство крещения. Он двинулся к гробам и произнес слова, с которыми всегда обращался к крещаемым. После этого двое эшбергских мужчин, чеканя шаг, направились в Гецберг и доложили тамошнему священнику, что достопочтенного господина курата в Эшберге терпеть более нельзя. Словно громом пораженный, выслушивал священник подробности о пошатнувшемся душевном здоровье своего собрата. Покраснев до ушей и тихонько чертыхаясь, внимал он горькой правде. Он обещал помочь, грозился лично наведаться в Эшберг, а потом доложить обо всем в генеральный викариат. После того как священник благословил ходоков в восьмой раз — он тоже был в преклонных летах, — эшбержцы решили, что пора уходить, и, недовольно ворча и громко печатая шаг, отправились восвояси.

Жители, не подавшиеся к Рейну, с тупым упорством держались за Эшберг. Уже на Богоявление начали они поднимать из пепелища свои усадьбы. Хозяин трактира пустил их семьи на постой. Все долгие зимние месяцы более семидесяти человек бок о бок жили и спали в тесной трактирной зале.

А Зеффиха, бедная, горемычная женщина, вынуждена была там перенести свои третьи роды, на глазах у всех. Ее просьба хотя бы простыней завесить ложе роженицы пропала втуне. Мужчины бесстыдно глазели на разверстые ложесна, дети тайком сжимали кулачки, судорожно напрягались, будто хотели помочь тем самым вытолкнуть новорожденного. Несколько женщин разглядывали исцарапанные щеки роженицы. И вот по зале пробежал ропот. На свет появился, мол, ублюдок какой-то, при этом имели в виду идиотика. Бедная Агата Альдер, бедная Агата!

В ту пору, когда все вповалку спали в трактире, головою Элиаса всецело завладел образ глубокой страшной пропасти. Все, что мелькало в уме, падало в какую-то бездонную яму и умолкало без отзвука. У него был сильный жар, он обливался потом, а по утрам просыпаясь, не мог удержать слез, бегущих из слипшихся глаз. Потом он часами неподвижно сидел, не двигаясь с места, упершись взглядом в пол и даже не пытаясь поднять глаза. Его приходилось расталкивать, трясти за плечи, чтобы с его губ слетел хотя бы невнятный звук. Казалось, он больше не может ни слышать, ни говорить. Никто не знал, что он находится в шоке.

В ту самую ночь, когда было совершено преступление и убийцы пришли в трактир, тело мальчика охватила столь сильная дрожь, будто его начали трясти чьи-то невидимые руки. Несмотря на отчаянные усилия овладеть собой — он никогда в жизни не выдал бы отца — у него ничего не получалось. Помимо воли издавал он какие-то грудные квохчущие звуки и тогда совал в рот кулак, впивался в него зубами, чтоб заставить себя наконец умолкнуть. Но и это не помогало. Десятки глаз пристально смотрели на Элиаса. В конце концов он довел себя до обморока, что есть силы стиснув руками грудную клетку и лишив себя возможности вздохнуть. Зрелище было жутковатым, все решили, что это припадок падучей, и вошедшему в трактир Зеффу было велено убрать мальчишку из помещения. Зефф подчинился и понес сына на улицу. В отцовских руках бесчувственное тело ожило. Но когда Зефф увидел глаза мальчика, излучавшие таинственную силу, то догадался, что Элиас знает все. Тут Зефф мгновенно обмяк, и мальчик выскользнул из его рук. Потом Зефф увидел, как из уголков рта сына брызнула какая-то черная вода. Это было уже выше его сил, и Зефф нетвердым шагом побрел назад в трактир.

И тут с ним произошло такое, на что его никто нс считал способным. Этот молчун, обходившийся парой слов за день, вдруг заговорил так горячо и взволнованно, словно был самым большим болтуном в Эшберге. Он говорил какими-то рваными фразами, довершал их резкими жестами, запинался и переходил на крик, не давая себе ни малейшей передышки. В это время другие мужчины, что вместе с ним вошли в трактир, окружили Зеффа тесным кольцом и сами начали громко негодовать и возмущаться, обводя взглядами притихших земляков.

— Этого богомерзкого пса, — гремели они, — искали повсюду, ясное дело, что деревню поджег Большейчастью, на то свидетели есть. Часов шесть, а то и больше лазали они по ущелью, но мерзавец как сквозь землю провалился.

Тут встрял Нульф Альдер, который заорал, что, видать, теперь они избавились от антихриста навеки. И потому всем, кто может, дозволяется пойти грабить дом резчика. Нульф как деревенский староста дает на это разрешение. А убийцы начали притворно угрожать: они раскроят негодяю череп, если он вдруг объявится в окрестностях деревни. И вновь старались они перекричать полуживую совесть.