Женя Крейн - Не исчезай

Двадцать второе сентября.Вот такая странная жизнь. И знаете, все равно очень хочется жить, очень хочется продолжать писать, дышать, смотреть вокруг, видеть, замечать, удивляться, понимать. Мне страшно. Мне страшно, что я продолжаю обыкновенную, ежедневную жизнь. Мне страшно, что мы все так же встаем по утрам, все так же переругиваемся, полусонно и незлобно. Мне страшно, что мои счастливые записи, привезенные с Кейп-Кода, оказались рядом с моими сегодняшними – новыми, тяжелыми – больными. Мы проснулись, очнулись и оказались в ином мире, законы которого нам не известны, не понятны.

Вчера, на Copley, яркий солнечный день, осень во всей своей благодати, подарок Новой Англии, самое лучшее время года. Шла по Newbury, вышла на Boylston. Брела от магазинчика к магазинчику, глазела на прохожих. Хотелось окунуться в настроение улиц, праздности, почти счастья. Вдруг, неожиданно для себя, подняла глаза к светлому небу – и увидела коробку Prudential. А рядом с ней еще одна, плоская, голубая, отсвечивающая сплошными окнами, уходящими в белесую высь – длиннющая, вернее, высоченная… Вот и новое здание около Christian-Science Church, увенчанное чем-то вроде короны, обручами какими-то. О боже мой, мне стало так страшно, так нелепо, так безумно вне всего этого! Коробки зданий, небоскребов, устремлялись в небо, возвышались над светлым, теплым городом настолько неестественно – нелепые пластмассовые, синтетические конструкции, декорации дурацкого воображения, иллюстрации научно-фантастической повести из детства. Что же это такое? Зачем? На мгновение вся наша жизнь показалась мне придуманной, неестественной, плоской. Потоки, потоки, потоки машин; толпы усталых, напряженных, издерганных людей. Или я не имею права? Или нервы шалят? Но вот же, вот, зашла в магазин со странным названием «Anthropology», забрела и ходила с этажа на этаж, слушала музыку, сидела на диванах, трогала потертую, дорогую мебель, перебирала безделушки. Разве эта стонущая, нежная песня, эта мелодия с модного CD, не есть побег, не есть отрицание реальности? Эти товары, одежда, мебель, сделанные под старину, рамочки в бисере, эти кофточки в оборочках, с бахромой – такие, наверное, носила моя прабабушка. Что же мы делаем со своей жизнью?

И они нас ненавидят. Они – иные, безумные, дальние, не понятные нам; как слепые огромные муравьи из старого голливудского фильма ужасов, как марсиане с картинки из книги Уэллса – чуждые, ненавидящие нас; слепая, жуткая сила.

Ей ответили почти сразу.

«Хочется взять вас за руку, Люба, и попытаться внушить, что жизнь реальна, когда мы живем ею, а не болеем фантомами страха – с этими фантомами жить постоянно нельзя, – написала N. – Примириться с абсурдом непросто, особенно таким, как Вы, впечатлительным людям. Но придется. Иначе мы сами добровольно становимся под его знамена… И тогда некому будет слушать стонущие нежные мелодии, и трогать вещички из бабушкиных сундуков тоже будет некому, и стихи будут не нужны… Вот это действительный абсурд. А за пост спасибо. Хорошо написано, правильно!»

«Спасибо вам, – написала благодарная Люба в ответ. – Я понимаю. В тот день… это было так странно… Я вышла с работы вместе с приятельницей, ее зовут Жюли… мы прошли с ней через Boston Common, через парк, мимо цветов, лебедей, розовых кустов, скамеечек, развесистых деревьев – плакучих ив над водой. Нас тогда сразу же отправили с работы. Здания в центре закрывали одно за другим. И вот именно об этой реальности идет речь. Было тепло и солнечно. Реальность этой реальности не совмещалась с реальностью только что произошедшего. Но это вернуло к жизни.

В метро было очень страшно. Бостонская подземка – древняя (особенно в центре) и довольно жуткая, одна из самых старых в мире. Люди пытались слушать новости, хотя сигнал пропадал.

И от этих образов было никак не уйти, они возникали постоянно: в газетах, на ТВ, в Сети. Но вы теперь, к несчастью, знаете, как это происходит. А я в порядке. Спасибо вам. Я тогда все это записала, чтобы не забыть, чтобы вынуть из себя. Спасибо!»

Двадцать седьмое сентября.Удивительно: по утрам в самом центре, когда словно со дна преисподней выбираешься из чрева подземки, на тебя порой веет океанским воздухом. Выходишь к зданию старой ратуши, ступаешь на потертые булыжники… а тебя обволакивает запах водорослей, ветра, океана. Впрочем, залив недалеко. И все же каждый раз это неожиданной подарок, сложенный из ветра и океанских запахов. Вокруг каменные коробки зданий, город словно весь съежился, сосредоточился на этом маленьком пятачке и весь уходит вверх, а не в пространство, как, скажем, на Невском или на стрелке Васильевского. Горизонта мне здесь не хватает. Но запах океана… Кажется, что это несовместимо с деловым, копошащимся пятачком работающего Бостона. Но пахнет водой, свежестью, простором, утром. Стоишь, задавленная этими коробками… фу, не хочу говорить небоскребов… чем-то мне эти мрачные здания напоминают неприятельские замки из фантастической повести моего детства из журнала «Пионер».