Женя Крейн - Не исчезай

Модернизм и современный ритм жизни. Приспособление к динамике современного общества. Выбор определенных характеристик. Казалось бы, это и есть естественный отбор. Современный мир отвергает пессимизм, меланхолию, подавленность. Выжить, во что бы то ни стало. Выживает сильнейший.

Агрессия, выживаемость, приспособляемость.

Чайльд Гарольд не в почете. Лишние люди гибнут, вытесняются толпой, ритмом жизни. Тайный романтик, притаившийся за закрытой дверью. Романтический меланхолик остается одиночкой. Но… Что это? Кто транслирует себя на массовый экран? Что это там, в небе, на этом глобальном ТВ, в небесах? Наши страхи? Скрытые неврозы, подавленные детские страшилки? Кто проецирует все это в наше сознание? Кто выдает эти образы? Одиночка Стивен Кинг? Кто диктует нам массовые психозы? Тайный невротик, глаза которого лихорадочно всматриваются в экран монитора? Или индустрия, приголубившая Вуди Аллена, пригревшая милого психопата, социопата, стригущего купоны, продающего свои комплексы и страхи?..

Людей стало больше, современные технологии создают случайные, беспорядочные связи – рендомные коннекторы, густое сплетение которых в материальной и духовной жизни мы называем глобализацией. Людей стало больше, пространства – неизведанного, непознанного, незаполненного – меньше. Жизнь уплотнилась.

Как эта уплотненная реальность влияет на индивидуум, на его нервную организацию и, в результате, на конечный продукт, то есть на жизнь? Связано ли ускорение нашего времени с этой плотностью? Или мозговая деятельность, работа центральной нервной системы – призма, через которую современный человек воспринимает реальность, ускоренную мобильными телефонами, компьютерами, эсэмэсками, электронными симулякрами жизни; барьер, преломляющий, меняющий жизнь? Убрать мысли, реакции, лихорадочные чувства, провода – останется трава, шелест опадающей листвы, замедленное, ворсистое движение облаков над головой.

Дарвин писал о незаконченности своей работы, о бесцельности, о том, что в творчестве природы нет точки в конце предложения, законченности. Наша жизнь и окружающая нас природа не есть Бог. Наша жизнь, мир вокруг нас – всего лишь манифестация, выражение Бога.

Десятое сентября.Осень, впереди праздники и заботы. Начался учебный год, надо вновь приспосабливаться. В какой момент чужие праздники перестают быть чужими? «Передвижной пир» был переведен как «Праздник, который всегда с тобой». А может, мы те самые мальчики и девочки, что прочли слишком много книжек? Жизнь за книгами не поспевает. Мне страшно. Мне страшно потому, что я не вписываюсь в эту жизнь.

Это был обыкновенный, теплый сентябрьский день. Люба – в который раз! – опоздала на работу. Торопясь, на бегу, неловко просовывала в рукава куртки растопыренные руки, пытаясь одновременно управиться с сумкой, ключами, нервами, эмоциями. Спешила, потела, кляла себя – и все равно опаздывала.

Трамвай – он же вагон бостонской подземки – долго стоял в туннеле; свет мигал; гас на мгновение, затем вспыхивал вновь, снова гас. Извелась, мысленно подгоняя вагон допотопного метро. Добралась наконец, окончательно запыхавшись. Торопливыми мелкими шагами, стараясь незаметно проскочить открытое общее пространство, по мере сил усмиряя прерывистое дыхание, вошла – прокралась – в офис. Скорей, скорей! Успеть приступить к работе, приобрести деловой вид, прочитать накопившиеся послания, включиться в жизнь своей конторы, стать частью всей работающей массы населения этой страны – тех, кто на самом деле делает что-то или делает вид… Влетела в офис и в очередной раз поймала косые взгляды недоброжелательных коллег.

Интернет не загружался. Вновь и вновь нажимала Люба на податливую мышь, но ничего не происходило.

– Почему-то не загружается, – сказала она в пространство.

Тринадцатое сентября.Время остановилось. Прекратился поток моментов. Было только: АААА-А-ААААА… Мой сын не спал по ночам, боялся заснуть. Я сидела с ним рядом. Мне нечего было ему сказать. Сегодня шла через центр, стояла рядом с отелем «La Meridian» на Почтовой площади – на Post Office Square. Подняла голову на здание Стейт-стрит-банка – мне показалось, что здание покачнулось.

Двадцатое сентября.Я думаю, эти картинки – образы последних трех недель – настолько впечатались нам в сознание… нет, в подсознание, в затылок, в костный мозг, застыли там непроходящим ужасом. Сможем ли мы избавиться от этого? Вчера водила детей в «Пенанг» – малайский ресторан в Чайна-тауне. Было поздно, у меня случилась неотложная работа в офисе, сын приехал с подружкой, чтобы поболтаться в центре, поглазеть на витрины, стать частью происходящего. И вот, в восемь тридцать, после работы, в самом темном (так мне казалось) углу Чайна-тауна, я стояла с двумя двенадцатилетними подростками в очереди в ресторан. Было шумно. Прелестная азиатская молодежь переговаривалась между собой. Модно одетые девушки, хрупкие и маленькие, словно фарфоровые статуэтки, щебетали на нескольких языках – стая экзотических птичек в ярком оперении. Парни размахивали руками с дорогими, если не поддельные, часами. Трели мобильных телефонов перекликались между собой на своем мобильном языке. Вокруг – здания, небоскребы, камни, асфальт, витрины, машины; в дальней городской дали высятся все те же здания, врезаясь в уже темнеющее небо. Мы в каменной клетке. И я представила, насколько мы все уязвимы. Что, если все это порушится – взлетит на воздух, начнет падать на нас? Куда я побегу? Как я побегу? И смогу ли я бежать? Как я схвачу, потащу детей? Или они потащат меня? Как брошу рабочий портфель, телефон, документы, сумки с покупками? Как это будет, если это будет? Как эти люди бежали? Падали? Сбрасывали туфли? Опять бежали?