Женя Крейн - Не исчезай

Вышла замуж по контракту, уехала не просто от плохой, от страшной жизни. Уехала с больным ребенком, которому нужна операция. Приехала в Америку. Мужик, что ее выписал к себе, оказался тем самым диким, страшным, опасным, о чем говорила мама, а она ее не слушала. Спасла местная церковная община. Тот высокий ОН, вот этот самый мужчина, забрал их к себе пожить. Пожалел, подумал – вдруг сладится? Поскольку был в процессе развода. Они с ним жестами объяснялись.

После, когда я пыталась поймать им такси и начиналась метель, рассказывал уже он. Сказал себе, будь что будет, помогу, потом посмотрел на нее повнимательнее и как в воду прыгнул – женился. Он инженер. Ребенку сделали операцию. Объясняются полуязыком, полужестами. По-русски у них там в городке никто не говорит. Вдруг у них получится? Пусть получится.

«Люба! – написала N. – Вот ты идешь по жизни очарованной странницей, я же – как очаровательная страстница. Мне страсти нравятся! Но, конечно, хочется, чтобы у этой женщины все получилось, с ним или без него».

«Точно, я – очарованный странник. Тебе же страстей подавай».

Шестнадцатое октября.В последнее время появилось явное чувство, что пишу в пустоту – впрочем, пишу дневник. Возможно, самая необходимая правда – возвращаться к собственной реальности, не к чужой, надуманной, отраженной от чужого сознания. Комментов нет, разговариваю сама с собой – или с Великой Пустотой, – вчерашней и сегодняшней, прослеживаю динамику собственного восприятия. Не всегда говорю до конца, до капельки, что желаю сказать: ощущаю незримое присутствие публики. Идеальные условия для писательства – наедине, но с воображаемой аудиторией. Возможно, написанное (что пишется) не релевантно. Но… Существует возможность, незримый прочел, ушел к своим мыслям, потянулись нити души… Впрочем, рассматривая собственный пупок – в полной самозацикленности – можно ли ожидать ответ на подобные рефлексии?

«Ну почему в пустоту, – ответила N, – мы читаем, просто не всегда есть что сказать в ответ».

Наступил очередной понедельник. Справившись с вечной усталостью и неорганизованностью, Люба пришла на службу пораньше – в надежде посидеть у компьютера в одиночестве. Жюли была уже там и встретила ее очаровательной улыбкой.

– Люба! – сказала она. – Люба! Я ухожу из этой конторы. Я ухожу отсюда, и я выхожу замуж. И еще – я уезжаю жить в Канаду. Ты приедешь ко мне на свадьбу?

– Как! – воскликнула Люба. Жюли была ее единственным другом; всякий раз, оказавшись в офисе, Люба отыскивала среди окружавших лиц это единственное доброжелательное, освещенное дружественной улыбкой лицо, чья ровная, матовая, темно-шоколадная кожа казалась бархатной, и Любе хотелось к ней прикоснуться. – Как же я?

– О! Для тебя у меня есть подарок. – И Жюли протянула ей открытку.

Пятнадцатое ноября.Il pleure dans mon Coeur – моя Джули, вернее, Жюли покидает нас. Это ее последний день, мы ходили на ланч, сейчас она выкидывает ненужные папки, пакуется. Вчера она цитировала для меня Превера и Верлена по-французски. Сегодня подарила на прощание открытку с «Il pleure dans mon coeur» [67] . Перевела стихотворение на английский – для меня. Я так тронута, у меня нет слов.

Весь день льет слезы сердце,

Как дождь на город льет.

Куда от горя деться,

Что мне проникло в сердце?

О, нежный шум дождя

По камням и по крышам!

И, в сердце боль будя,

О, песенка дождя!

И слезы беспричинно

В истомном сердце том.

Измена? Нет помина!

Томленье беспричинно.

Но хуже нету мук,

Раз нет любви и злобы,

Не знать, откуда вдруг

Так много в сердце мук . [69]

Теперь это уже была не одна тайна – целых три: Люба писала блог; где-то далеко в Калифорнии у нее появилась приятельница, подобно Любе, писательница; третьей, самой главной тайной стал поэт Роберт Фрост, который появлялся неожиданно, но само его присутствие в жизни Любы наполняло ее тягучую реальность смыслом. Мужу ничего не рассказывала. Чувствовала себя преступной женщиной. Даже в тривиальных событиях появилось тайное очарование. Почему я? Чем я заслужила это счастье?