Женя Крейн - Не исчезай

Поэт сидел у стола, подперев подбородок ладонью. Вид у него был задумчивый, серьезный.

– Toast ? – спросила она. – Гренки? Кофе с молоком?

– Со сливками, если можно, – попросил Фрост.

– У нас нет сливок, только молоко, – развела руками Люба.

– Ничего страшного, можно и с молоком, – успокоил ее Роберт.

– Мы пьем черный, – извиняющимся голосом объясняла Люба доставая из шкафа хорошие чашки – розовые с золотым ободком.

Обмахнула для приличия стол, положила зеленые салфетки. Кофе уже струился в полость кофейника.

– Что ж, Люба… Ведь Люба – это «любовь», да? Что с вами случилось?

– Ничего не случилось. У нас… у меня все хорошо, – стала торопливо бормотать Люба. Она смутилась; гость смотрел пристально, вытягивал правду из самой глубины ее существа. – Я не жалуюсь, у меня все хорошо. Ну, вот работа, да… Тяжело тащить изо дня в день. Рутина…

– Да, я понимаю, трудовая жизнь… Впрочем, в этом есть мудрость и успокоение, поверьте мне.

– Ах, ну что вы говорите! Я все думаю, не поменять ли мне работу…

– Зачем?

– Не знаю… Как-то все не так. Я вот почти не пишу, денег мало. Ничего нового впереди меня не ждет.

– Но вы ведь любите помогать людям?

– И что? Кому я нужна? Кто меня там ценит?

– Ну а вы, вы сами, Любочка? Вы себя цените? Вы такая прелестная женщина. – Люба зарумянилась свежим после душа лицом. – Да-да, не краснейте, хотя вам румянец к лицу. Любовь – это непреодолимое желание быть непреодолимо желанным. Вы желанны, Люба. Ведь и муж вас желает, не правда ли?

Это было не совсем так, но Люба хранила свои секреты, даже от самой себя. Тайная жизнь согревала душу. Она смущенно опустила глаза.

– Ведь вы меня позвали, не так ли? Поэтому слушайте: не надо ожидать результатов. Секрет в том, чтобы жить, понимая, что результат ваших усилий не гарантирован. Единственный гарантированный результат – это не тот, к которому вы стремитесь.

Теперь в ее семейной повседневности уменьшилось число бытовых конфликтов, в то время как на воображаемом – вполне для нее реальном – фронте бури сменялись затишьями. Люба пребывала в полусне. Очарованной зомби шла по жизни, когда все решения принимал кто-то другой – муж, сын, начальница, коллеги по работе, продавцы магазинов, случайные попутчики-свидетели, друзья, прохожие, обстоятельства, погодные условия. Даже войдя в «Старбакс», она неуверенно переступала с ноги на ногу, не смея сделать выбор, почти всегда доверяя это ответственное дело юным кофемейкерам, обслуживающим захлебывающуюся в кофеине Новую Англию. Не раз ей приходилось сталкиваться с нетерпением случайных собеседников, официантов, даже работников бензоколонок. Она задумывалась – частенько надолго, – какой бензин ей нужен, на какую сумму, какой именно майонез следует приобрести, какую книгу снять с полки. С фотографий этих лет смотрит еще моложавая, слегка расплывшаяся женщина с неопределенным выражением лица, где затаилась то ли детская растерянность, то ли природная глупость.

Отношения с Поэтом развивались поступательно, поначалу Фрост являлся в самое неожиданное время. Чашка кофе, выпитая вместе с Робертом на семейной кухне, закрепила в сознании Любы чувство обыденности. Призрак пил кофе, вел беседы, разгуливал по дому в халате, употреблял сливки, в отличие от нее, Любы, предпочитавшей пить черный кофе, но с тремя ложками сахара. В ночь на Хеллоуин Фрост явился в очередной раз. В предвкушении популярного американского праздника писательница L приобрела тыкву и поставила ее на крыльце у двери. Тишина и тепло – вот что нужно душе. Дома она была одна. Читать не хотелось, и она уселась на диван в гостиной. По телевизору гоняли страшилки, и Люба, убаюканная мечтами и мыслями, одним глазом посматривала на экран, то и дело впадая в задумчивость, перелистывая сборник стихов Фроста. Они вызывали у нее странные ощущения. С ранней юности была она верной поклонницей Марины – бунтующей, откровенно страстной Цветаевой. Предпочитала стихи, лишенные сентиментальности и красивости. С трепетом обратившись к поэзии Фроста, что она там нашла?

Люба читает о любви, и ее слегка подташнивает от высокопарности.

Кто это срифмовал – Ломоносов? В каком веке написаны эти строки? Может, это дурной перевод?