Женя Крейн - Не исчезай

– Да-да, Паунд собрал антологию поэтов-имажистов под названием «Des Imagistes» . Но он вышел из группы после 1915 года и уехал во Францию.

– Эзра Паунд крайне мало известен русскоязычному читателю, – вновь зазвенел слегка дребезжащий голосок Эльвиры Марковны. – Возможно, потому, что он был фашистом. Или в связи с его «нестандартный» поэзией. Но имажисты очень повлияли на русскую поэзию. У нас тоже были имажинисты. Им было свойственно праздничное ощущение жизни.

– Да, вы правы, дорогая дама. Надо сказать, что Фрост имел совсем иное видение жизни и, не скупясь, делился им с читателями. Он не был «легким» поэтом, это огромное заблуждение, когда его воспринимают как патриархального, крестьянского поэта, эдакого Дедушку Мороза.

– У нас был Заболоцкий.

– К сожалению, не знаком. Но вернемся к Фросту, к нашему американскому Морозу. Он умер в 1963 году, в том же году, когда застрелили Кеннеди, но до этого рокового события. – Джейк остановился, ожидая, что бойкая русская вставит свои два цента, но она молчала. – Надо сказать, что это Удалл, министр внутренних дел США, предложил кандидатуру Фроста для инаугурации. И Кеннеди сказал: «Что? Этот старый актер, тот, что вечно тянет одеяло на себя? Да они все забудут, что меня только что избрали президентом. На следующий день газеты будут писать только о нем». Так и оказалось на самом деле.

– Он лукавый был старик, этот ваш Фрост, – посмеивается Эльвира Марковна.

– Да, было такое, – вторит ей Джейк. – По сегодняшним стандартам он бы не показался чересчур политически корректным. У него были очень личные убеждения во всем. И выражал он их яростно, отчаянно, закусив удила. Я цитирую Парини: «Демократ, который ненавидел Рузвельта. Поэт труда, но он не желал поддерживать „Новый курс“. Он не был против войн в целом, но выступал против Второй мировой войны. Он поддерживал Айка [56]и Джона Кеннеди. А еще был антикоммунистом, симпатизирующим Никите Хрущеву».

– Тот еще фрукт!

– Хе-хе-хе!

– Почитайте нам его стихи!

Зрители хлопают. Люба ждет, что Роберт появится в зале, подсядет к ней, встанет в дверях или устроится рядом с Джейком. Но его здесь нет.

Джейн ободряюще улыбается. Джейк подтягивается, одергивает пиджак с накладными карманами и начинает декламировать:

– Да, с ночью я воистину знаком…

Эльвира Марковна покачивает головой в такт словам, слегка раскачиваясь, словно укачивает ребенка. Ей вторит Джейн.

Публика невнимательна. Лампы дневного света отражаются в сливочном сиянии паркетных полов, слышны кашель, перханье, бормотание; пронзительно шаркают старческие ноги, постукивают ходунки. В дальнем конце зала сгорбленная пианистка трясущимися руками открывает рояль и начинает подбирать неверную мелодию.

Увлекшись, Джейк раскачивается, полузакрыв глаза. Но никто, кроме Любы, ее мамы и Джейн, его не слушает.

Рядом со сгорбленной пианисткой присел тщедушный господин в клетчатом пиджаке и стал подыгрывать ей одним пальцем. Джейк, отдавшись стихам, не обращает на это внимание, продолжая декламировать:

Джейк поднял веки. Стихотворение закончилось, аудитория разбрелась по столовой. Рояль издавал резкие, бравурные звуки.

– Обратите внимание, господа, Фрост говорил о той темной стороне жизни, страданиях… возможно, о темных своих мыслях… В стихотворении он признается, что темнота ему знакома, я бы сказал, свойственна. Да, такова судьба поэта. Заметьте, один мой хороший знакомый, писатель, друг моей супруги, утверждал, что «все люди – евреи, и лишь немногие знают об этом». Речь здесь идет о страдании…

Джейн приподнялась со стула, обернулась к полупустому залу, любезно улыбнулась и помахала ручкой – так птица приподнимает лапку, отрываясь от промерзшей земли.

– У нас в России была поэтесса, Марина Цветаева. Она написала, что все поэты – жиды, – приподнялась со своего места Эльвира Марковна.

– О да! В христианском трактовании ту же мысль высказывал Серен Кьеркегор, если вам, дорогая дама, знакомо это имя. Датский философ утверждал, что все люди живут в состоянии отчаяния, а те, что не испытывают отчаяния, находятся-таки в самом отчаянном положении.