Женя Крейн - Не исчезай

Но Люба не переводчица, нет. Она писательница, и только. Писательница, страдающая от сухости, бесплодности. Но ей так хочется приблизиться к Фросту, понять его.

Есть что-то, что не любит ограждений…

Помнится, бабушка ушла на пенсию, чтобы сидеть с ней, с Любой. И бабушкина жизнь – деятельная, женская жизнь – закончилась. Не так ли дело обстоит и с ней? Вот кто она – женщина, выбывающая из игры. Или дело в том, что это извечная судьба писателя, переживающего жестокий ступор? Запор. Одиночество порой оправдывается достигнутыми или достигаемыми результатами – плодами стремлений, желаний. Она всматривается в пейзаж за окном: желтеющая листва, дуб перед домом, что простер ветви далеко за пределы маленького клочка земли. Дом, участок за домом, асфальтовая дорожка, что ведет к дому, принадлежат не Любе, а банку. Но кому принадлежит этот дуб? Кому принадлежат холст, кисть, эти пальцы, что так плотно обхватили кисть, карандаш; пальцы, что теребят холст, пишут слова – проводники чувства, мысли? Есть нечто, что не любит ограждений… Что верит в жизнь, страдая отчужденьем.

Если уж вспоминать, то вспоминать все с самого начала… Возвращаемся на несколько лет назад и находим Любу в роли… уборщицы. Да-да, писательница наша подрабатывала, убирая чужие дома: мыла полы, пылесосила, протирала поверхности, боролась с энтропией ежедневности. В доме на границе между Ньютоном и Уэстоном Люба задержалась надолго. Неудобным казалось бросать добрых людей, что платили ей за каждый вымытый угол, протертые полы, облагороженные унитазы. Платили хорошо, относились еще лучше: поили чаем, разговаривали – о России, о книгах. Однажды хозяин дома Энди (вежливый, услужливый и отчего-то всегда печальный – голова его напоминала небольшой круглый аквариум с рыбками: глаза плавали на белом лице, голубые, слегка поблекшие; кожа на небольшой лысине казалась прозрачной, нежной – такой бывает покрытая редким пушком макушка младенца), заваривая чай в пакетиках, пододвигая поближе к Любе печенье в красивой коробке, неожиданно стал рассказывать о своей работе. Может, не с кем было поговорить о новом тоннеле под Бостоном, о мостах и дорогах.

– Знаете ли, Люба, что вскоре у вас появится возможность вновь общаться с вашими друзьями в России?

– Я им звоню… Иногда. Редко, но звоню. Письма пишу. Правда, все реже и реже…

– О, нет! То будет совсем другое общение! – воскликнул Энди.

Он был так воодушевлен, что Люба поняла – надо поддержать разговор.

– Как можно по-другому общаться через океан?

– О, это будет новая эра! – Энди мечтательно, слегка меланхолично улыбнулся – Люба подумала, что никогда не видела у него радостной улыбки, – и стал рассказывать о той интимной связи, в которую, обмениваясь информацией, могут вступать между собой компьютеры.

– Представьте, Люба, очень скоро вы сможете найти друзей и родственников в этой Мировой сети! Обрести утраченные связи. Переписываться с ними. Представляете?

Он был такой энтузиаст, этот Энди, и чем-то ей нравился. Милый идеалист, мечтатель.

– Ну, что вы, Энди, я никогда не смогу участвовать в этом… мероприятии, – ответила она, что явно его разочаровало. – Я боюсь машин, компьютеров, я никогда не смогу пользоваться ими. Даже если меня насильно посадят перед экраном, я все равно не смогу ничего с собой поделать.

– Да у вас выхода не будет! Все, слышите, все! Смогут! И будут ими пользоваться…

– Вы ошибаетесь, Энди, – сказала Люба, отхлебнув из пузатой кружки бергамотового чая. – Я-то как раз не смогу. Я то самое существо, что выползло из океана для того, чтобы жить на суше, но задыхается без воды. Я буду напоминать бронтозавра… или как его там звали? Беспомощное чудище в новых условиях. Если бы я могла переводить поэзию или если бы вам были знакомы русские стихи, я бы процитировала одного поэта, которого давно уже нет на свете, но он именно об этом писал, и почти такими же словами.

Возвращаясь домой, она твердила себе потихоньку:

Люба забыла когда-то давно любимое ею стихотворение, написанное загубленным поэтом. Поэзия ушла из жизни, сменившись необходимостью выживать в новых условиях. Но в памяти всплывали полузабытые строки. Она так именно себя и ощущала – той самой тварью, неповоротливым чудовищем, что выползло на сушу, на незнакомую, не обжитую ею почву. А ведь Энди с ней разоткровенничался не случайно. Может, он одинок? Или она, Люба, совсем не такое пропащее существо, как ей кажется? Отчего же она так себе не нравится…