Бернар Кирини - Кровожадные сказки

Было около часа, когда Ренувье, обедая, как обычно, в ресторане в двух шагах от банка, получил второе знамение. На этот раз он услышал свою мать, которая разговаривала с подругой.

Мать . Нет, ты представляешь? Он уже которую неделю мне не звонит!

Подруга . Как подумаю, скольким ты для него пожертвовала, плакать хочется.

Мать . Что поделаешь. Дети — они такие.

Подруга . Не все. Взять сына моей соседки — каждую субботу к матери, как штык, с тортом и цветами. Он с ней обедает, водит на прогулку, уезжает только под вечер. Правда, у него девушки нет.

Мать . Я не требую так много от Эдуарда, но мог бы хоть позвонить иногда, порадовать старуху мать.

Ошарашенный Ренувье огляделся вокруг: его матери, разумеется, рядом не было. Он провел рукой под столом — вдруг какому-нибудь шутнику вздумалось установить там динамик, — но ничего не нашел. Аппетит у него пропал; он отодвинул тарелку, попросил счет, расплатился и вышел из ресторана, всерьез задумавшись, не сходит ли он с ума.

До конца дня Ренувье работал, как одержимый, чтобы не вспоминать об этих странных явлениях. В семь часов он закрыл свои папки и ушел домой, где, приняв ванну, взялся за телефон и набрал номер матери, которая жила за сотню километров. «Сынок! — обрадовалась она. — Легок на помине, представь себе, я только сегодня о тебе говорила с моей подругой Люси».

Явления повторялись еще дважды, прежде чем Ренувье решился обратиться к врачу. В первый раз он услышал, всего на несколько секунд, сослуживца, который зло шутил на его счет. Он поклялся завтра же подложить ему свинью на работе. Второй раз двое старых друзей, с которыми он не виделся несколько месяцев, обсуждали, пригласить ли его на ужин. Они решили, что не стоит, и это его опечалило.

Не зная, относится ли его случай к отоларингологии или к психиатрии, Ренувье записался к терапевту. Того жалобы пациента изрядно озадачили.

— То есть вы страдаете галлюцинациями?

Ренувье задумался.

— Это не галлюцинации в строгом понимании термина, — ответил он наконец, — ведь разговоры, что я слышу, — не плод моего воображения. Я назвал бы это скорее слуховым улавливанием, понимаете?

— Как радиоприемник?

— Именно. Но я улавливаю только волны, на которых говорят обо мне.

Врач развел руками и отправил Ренувье к видному светилу. Тот, весьма заинтересовавшись его случаем, назначил множество обследований, чтобы изучить редкий недуг. Когда Ренувье спросил, представляет ли он опасность для него самого или для окружающих, доктор ответил отрицательно и заверил, что он может вести нормальную жизнь. Вздохнув с облегчением, Ренувье от души поблагодарил его. В автобусе, возвращаясь домой, он услышал, как директор в разговоре с заместителем хвалит безупречно составленный проект SCMN, а потом с интересом прослушал беседу двух своих бывших однокашников, которые случайно встретились в другом городе, за восемьсот километров, и вспоминали прошлое вообще и общего друга Ренувье в частности, отзываясь о нем хорошо, что ему польстило.

В последовавшие за этим недели Ренувье вошел во вкус, используя свой нежданно обретенный дар. Первым делом он «рассортировал» всех своих знакомых, слушая их разговоры о себе. Он завел блокнот и, разделив страницу на две колонки, писал слева имена тех, что говорили о нем хорошо, справа — всех остальных. Кое-какие его предчувствия подтвердились, кое-какие предубеждения не оправдались, было и несколько неприятных сюрпризов. Правая колонка росла быстрее левой, и Ренувье с горечью думал, что его недуг, каков бы он ни был, открыл ему кое-что новое в природе человеческой.

Улавливая разговоры окружающих, он также мог теперь предвосхищать их желания и предупреждать обиды. Так, тетушке, которая жаловалась, что племянник ее забыл и не пишет, он послал длинное письмо, в котором просил прощения за долгое молчание и обещал впредь регулярно присылать весточки. Друзьям, заметившим, что он чаще обедает у них в гостях, чем они у него, закатил настоящий пир, дабы они устыдились, что сомневались в его щедрости. Тем, кого ему случалось нечаянно задеть, он посылал цветы с карточкой, на которой писал, что простить этого себе не может, и рассыпался в извинениях; все дивились его проницательности, находили тонким психологом и безукоризненным джентльменом. Одному человеку, который говорил о его заносчивости, он сказал напрямик с сокрушенным видом: «Я знаю, ты считаешь меня заносчивым, не понимаю только, чем я это заслужил; знай, что я очень огорчен и больше всего на свете хотел бы доказать тебе обратное». И тот, сконфуженный, залился краской, ломая голову, как же его раскусили.