Стен Надольный - Открытие медлительности

— Ну а что ваш Франклин?

— Он не оставлял надежды и продолжал верить. Иначе он, наверное, и не умеет. Казалось, он готов был там ждать годы. Мы выбрали его в большой совет.

— Что это за совет такой?

— Понимаете, люди дошли до состояния полного озверения, и в любую минуту мог начаться кровавый бунт. Франклин же сумел убедить отчаявшихся, что времени у нас достаточно и что медленное сопротивление во всех отношениях лучше быстрой расправы. Большой совет — это вроде островного правительства, которому должны были все подчиняться.

— Чисто французское решение вопроса. Хотя, может быть, для обустройства жизни на отмели вполне сгодится. Ну а ваш Франклин, чем же он таким особенным отличился?

— Он чуть ли не в первые минуты после высадки начал строить настил для хранения запасов, чтобы повыше было. Три дня мы с ним провозились, пока построили, а тут как раз и буря случилась. Так что вы думаете, весь остров залило водой, а продукты — нет! Франклин — очень медлительный, поэтому он никогда не теряет время.

— Хорошо, посмотрим на вашего Франклина. Ну а вы, мистер Фаулер? Не займетесь ли на досуге нашими бомбардирами да стрелками? Мир кончился. Столкновений с французами не миновать.

— Вы намереваетесь вступить с ними в бой, сэр?

— Такой возможности я не исключаю. В моей эскадре шестнадцать кораблей, и без оружия я их в морене выпущу, уж не сомневайтесь! Итак, что скажете?

Формально Фаулер числился всего-навсего пассажиром. Но он не мог не воспользоваться представившимся случаем досадить Наполеону Бонапарту. Он согласился.

Поскольку «Граф Кемден» должен был выйти в море лишь через несколько дней, Джону Франклину ничего не оставалось, как присоединиться к мистеру Уестоллу, который устроился на стене. Джон сидел и от нечего делать наблюдал за погрузочными работами. Большие суда не могли подняться по реке до Кантона и поэтому стояли здесь, в Вампоа, на приколе в ожидании своих грузов. Медь, чай, мускат, корица, хлопок — чего тут только не было. Вот появился портовый офицер и потребовал открыть один из мешков с травами, чтобы проверить его содержимое. Джон слышал, что сюда свозится опий, по тысяче ящиков в год. Тот, кто курит опий, видит яркие пестрые картинки и ни о чем больше не думает. В этом мешке оказался агар-агар — палочки из прессованных морских водорослей, которые используют для английского студня из свиных голов, чтобы он лучше застывал.

Теперь Джон узнал, что такое тоска по родине.

Стена, нагретая весенним солнцем, пахла точно так же, как пахли надгробья на кладбище в Спилсби.

— Я все нарисовал неправильно! Так рисовать нельзя! Нужно совсем по-другому! — пробормотал вдруг Уестолл, наморщив лоб. — Я всего лишь описал с максимальной точностью формы земли, растительность, типы людей, я дал точный слепок с природы, сделал все узнаваемым.

— Так это же хорошо, — отозвался Джон.

— Нет, это все обман. Мы ведь смотрим на мир не как ботаник, который одновременно и архитектор, и врач, и геолог, и капитан. То, что мы знаем, и то, что мы видим, — это две совершенно разные вещи, которые никак не соотносятся между собою, и наши знания нередко мешают нам увидеть то, что есть на самом деле. Художник не должен ничего знать, он должен смотреть и видеть.

— А что же он тогда будет рисовать? — спросил Джон, тщательно обдумав услышанное. — Куда же он денет свои знания?

— Художник должен передавать впечатление! Непосредственное впечатление! Открывать неведомое или, по крайней мере, обнаруживать в знакомом незнакомое.

Джон Франклин, с его неизменно добродушным и немного удивленным выражением лица, был благодарным слушателем, покорно внимавшим самым дерзновенным речам. Другой бы на его месте уже давно сбежал, он же давал всякому высказаться до конца. И даже если Джон чего-то не понимал, он не терял интереса к беседе. Чужие мысли вызывали у него почтение. Правда, в последнее время он стал более осмотрительным. Некоторые мысли могут завести очень далеко. Взять хотя бы боцмана Дагласа, который незадолго до смерти вдруг заявил, что все параллельные прямые сходятся в бесконечности под прямым углом. Он сказал эту фразу своим беззубым ртом и тут же умер. Цинга. А еще Джону вспомнился Бернеби, как он все твердил что-то о равенстве, улыбался при этом, глядел широко раскрытыми глазами и был как будто не в себе. Нет, к чужим мыслям нужно подходить с осторожностью.

— Отныне ни один предмет у меня не останется без вопроса, — сказал Уестолл. — Кто не дает себе труда задавать вопросы, тот вообще ничего толком сделать не сможет, а в живописи тем более! — изрек он и немедля приступил к всестороннему рассмотрению первого предмета. — Мы полагаем, например, — изрек он, — что нам прекрасно известно, какая часть этого мира остается неизменной, а какая подвержена изменениям, что в нем вечное, а что преходящее. Ничегошеньки-то мы не знаем! В редкие минуты прозрения мы только смутно догадываемся об этом. И в хороших картинах этот момент интуитивного угадывания можно уловить.