Стен Надольный - Открытие медлительности

Но время было безвозвратно упущено, другого случая уже, наверное, не представится. Как это говорил отец: «Думать — это хорошо. Но не слишком долго, иначе предложение получит кто-нибудь другой». У того, кто отстает на целый круг, настоящее сжимается, превращаясь в тонкую линию, наподобие той, что отделяет сушу от моря. Быть может, ему стоит попытаться ловить нужные мгновения так же, как он ловил мяч: если вовремя сосредоточить взгляд на одной точке, то, едва настанет этот самый нужный момент, он поймает его, никуда тот не денется. Это вопрос тренировки!

— Скоро в Лиссабоне будут отмечать праздник Святого Марка, — рассказывал дальше мистер Трэйлл. — В этот день к священному алтарю приводят быка и кладут ему на голову, между рогами, Библию. Если он начинает брыкаться, значит, городу предстоят тяжелые времена. Если он стоит смирно, значит, все будет хорошо, и тогда его забивают.

Нельзя сказать, что Гвендолин держала себя совсем неприступно. По временам она все-таки бросала на него взгляды. Джон чувствовал: несмотря на всю ее нетерпеливость, которую она почему-то себе усвоила, ей присуще какое-то особое, чисто женское терпение, которого Джон пока еще не понимал. Если бы он был настоящим моряком и к тому же еще храбрецом, Гвендолин наверняка уделила бы ему гораздо больше времени и внимания. Как будто в подтверждение этой его мысли со стороны Фоз-да-Теху грянул салют: палили пушки на стареньком трехпалубнике, им вторила береговая батарея. Гвендолин и море: пока это никак у него не совмещалось. Оно и понятно. Ведь известно, если пытаться сидеть на двух стульях, рискуешь приземлиться на мягкое место. Значит, сначала он станет офицером, потом пойдет защищать Англию, а потом уже познает женщину! Надо сначала победить Бонапарта, тогда и успеется, времени будет достаточно. Гвендолин дождется его и все покажет. А до того не имеет смысла проявлять свое отношение. К тому же корабль отправляется через два дня.

— Ладно, — сказала неожиданно Гвендолин после ужина. — Пойдем на могилу поэта!

Неторопливость, с какой она приняла это решение, и ее упорство напоминали то, как Джон решал математические задачи.

Могила Филдинга вся заросла крапивой, как и могилы всех других людей, которые чего-то добились в жизни. То, что в этом нет ничего необычного, Джон давно уже знал от пастуха из Спилсби.

Он решительно посмотрел на Гвендолин. Он готов был доказать, что может сделать это спокойно и свободно, не заикаясь и не краснея. Неожиданно он увидел, как его руки легли ей на затылок, и мягкий локон оказался у самого его носа. Судя по всему, у него опять куда-то потерялись отдельные фрагменты совершаемого действия. Гвендолин сделала испуганные глаза и выставила вперед руки, которые упирались теперь ему в грудь. Что-то опять тут сбилось. Он несколько запутался. Подумав, он решил, что вот настал тот самый момент, когда уместно будет задать вопрос, который он уже давно и тщательно отработал:

— Согласна ли ты, чтобы я тебя познал?

— Нет! — сказала Гвендолин и выскользнула из его объятий.

Стало быть, он ошибся. Джон с облегчением вздохнул. Он задал свой вопрос. И получил на него отрицательный ответ. Замечательно. Он воспринял отказ как сигнал, что может сосредоточиться исключительно на море. Теперь его интересовали только море и война.

На обратном пути Гвендолин показалась ему вдруг совершенно другой — лицо плоское, лоб широкий, ноздри раздуты. И снова Джон задумался над тем, почему вообще человеческое лицо выглядит так, а не иначе.

От пастуха в Спилсби он уже слышал, что женщинам нужно от жизни совершенно не то, что нужно мужчинам.

Со стороны набережной Лиссабон сиял, как Новый Иерусалим. Одна гавань чего стоила — вот уж действительно настоящий порт! По сравнению с этим гулльская гавань на Хамбере казалась последней дырой, куда могли пристать разве что заблудившиеся в тумане шлюпки. А какие тут были корабли! Трехпалубные гиганты с золотыми буквами на флагах. Сквозь такие красивые косые окна Джон мечтал смотреть на горизонт, когда станет капитаном.

Корабль, к которому он был приписан, оказался невелик. Но, как и всякий другой, он мог самостоятельно передвигаться, и на его борту имелся свой капитан, как имелся он и на больших кораблях. Матросы появились на борту в последний момент. Их доставили на лодках местные жители. Некоторые из них были в таком виде, что их пришлось поднимать лебедкой. Отец, бывало, тоже мог перебрать стакан - другой, а Стопфорд и того больше, но то, до какого состояния довели себя эти моряки, не лезло ни в какие ворота. Они рухнули в койки и появились на палубе только тогда, когда корабль уже начал сниматься с якоря. Один из матросов, не такой пьяный, как остальные, успел показать ему до того свою спину: коричневая кожа вся была в розоватых рубцах и напоминала фантастическую поверхность, сложившуюся из отодранных клочков кожи, которые потом наросли вкривь и вкось. Густые волосы, равномерно покрывавшие некогда спину, теперь приспособились к новому ландшафту и словно расступились, образовав длинные просеки, прорезавшие заросли.