Наталья Нестерова - Воспитание мальчиков

Не хотела позориться перед соседями. Хотя бабушка Юля работала всего лишь санитаркой в больнице. Родом она, мой отец, два его брата и сестра из Минусинска. По преданию, наш прадед был ссыльнокаторжным. Политическим, естественно. Когда я спрашивала отца, а есть ли доказательства, может, уголовником был? Папа отвечал: «Наталья! Кто признается? А политический — звучит гордо».

От той поездки в Москву у меня остались в памяти картинки, как секундные киноролики. Я обнимаю за шею бабушку, изо всех сил сжимаю, чтобы показать свою любовь. «Задушишь!» — говорит она и разнимает мои руки. Я ем виноград, ягоды с большими косточками и жесткой оболочкой. Я высасываю из виноградин сок, шкурки и косточки складываю на стол. «Ты ешь как свинья», — говорит бабушка. Мы в подмосковном селе, где живет мой дядя, брат отца. Во дворе стог сена, я в него забираюсь. Выходит папа с вилами, поддевает пук сена, перекидывает в сарай. Я высовываю голову из стога, папа меня заметил. Схватил, больно трясет. У папы лицо белое от испуга, и он все время повторяет: «Наточка, дочка, как же ты, что же ты, я же тебя, я же чуть же не убил тебя…» Мы идем вдоль кукурузного ПОЛЯ, папа что-то язвительное отпускает про «царицу полей». Мама хмурится: «Не распускай язык! За такие разговоры знаешь, что бывало». «Что бывало за разговоры про кукурузу?» — допытываюсь я, но родители не объясняют.

Маминого отца в тридцать седьмом году арестовали и расстреляли. Детям врага народа и вдобавок внукам раскулаченного пришлось несладко. Надежда на облегчение появилась, когда во время войны моего дядю Васю представили к званию Героя Советского Союза. В хибарку с земляным полом (Сибирь, Омская область), где жила бабушка с тремя детьми, провели свет, выдали отрез материи «бостон» и американские консервы. Но потом, когда разобрались, что дядя Вася с подпорченной биографией, ему дали только орден Боевого Красного Знамени.

Мама, ее сестра — моя тетя Маша, их брат — дядя Виталий (дядя Вася умер от ран в госпитале) всегда и твердо придерживались убеждения, что власть ругать нельзя, никогда и ни при каких обстоятельствах — ни шепотом, ни жестом, ни намеком. Мама и дядя Виталий впоследствии стали членами КПСС и в коммунистические идеи верили искренне, свято. Но ведь в «Манифесте» Маркса и в «Программе КПСС» действительно содержатся прекрасные слова про справедливость и равенство, про общество без угнетения.

Мои родители поселились в Донбассе случайно. Отец был двадцать седьмого года рождения. После школы его призвали в армию и отправили в военное училище. Он получил лейтенантские погоны, когда война кончилась. Служил в Германии, привез оттуда маме шубу, крепдешиновое платье, туфли — все по нищим отечественным обстоятельствам фантастически шикарное. И еще привез покрывало на кровать — шелковое, переливающееся как парча. Это покрывало сослужило мне большую службу. Когда я играла в принцесс-королевен, покрывало становилось то мантией, то плащом, то, привязанное на талии, превращалось в царскую юбку. В середине пятидесятых годов, во время так называемой хрущевской демобилизации, отец уволился из армии. Ехать было некуда. Из Сибири родню разбросало от Дальнего Востока до Киргизии. Друг папы уговорил ехать в Донбасс — там шахты, там хорошие заработки. Мои папа и мама оказались в Кадиевке, где у нас не было ни родных, ни близких. А у моих приятелей были — сестры, братья, дядья и тетки, бабушки.

В подмосковном селе я впервые увидела своих двоюродных брата и сестру, они на несколько лет старше меня. Я помню пьянящее чувство гордости — у меня тоже есть брат и сестра! Я ходила за ними хвостиком, мчалась выполнять любую их просьбу. Двоюродным моя щенячья преданность льстила, и они быстро превратили меня в слугу на побегушках. Не важно. Я готова была служить им вечно, только бы иметь право сказать: «к брату пойду», «сестра кофту почти неношеную отдала», «попробуй тронь меня, брат тебе покажет», «у моей сестры миллион всяких пузырьков от духов» — то есть произносить все это вслух и с полным основанием.

После поездки в Москву моя любовь к бабушке Юле нисколько не померкла. Если я считала, что родители несправедливо со мной обращаются, грозила: уеду к бабушке Юле жить.

— Очень ты ей нужна, — тихо говорила мама.

Годам к десяти я уж и сама поняла, что бабушке даром не нужна. За столько лет — ни подарочка, ни поздравительной открытки на день рождения.

Бабушку я видела еще дважды. Училась в седьмом классе, у мамы была командировка в Москву, и она взяла меня с собой. Бабушка явно тяготилась нашим присутствием — два часа, которые ушли на чаепитие, поглядывала на будильник. Последний раз я видела бабушку, когда ехала поступать в Ленинградский университет, остановилась надень в Москве. Бабушка лежала в больнице, я ее навестила. Маленький скрюченный воробушек, никого не узнает, практически не соображает, вся спина в кровоточащих пролежнях. У меня сердце обливалось слезами жалости, но пренебречь вступительными экзаменами, чтобы ухаживать за бабушкой, мне и в голову не пришло. Также поступили остальные внуки, и дочь, и невестки. Бабушка умирала в сиротском казенном одиночестве.