Мануэла Гретковская - Полька

Пускай, что бы она ни написала, к реальности это никакого отношения иметь не будет. Объясняю (оправдываюсь?): я и раньше ложилась спать не позже полуночи, не напивалась, не курила. Какая еще богема? Жизнь устоялась много лет назад. Богема начинается только теперь — бессонные ночи, перепутанное время дня. Впрочем — что общего имеет описание дома, картинок и леса с моими мыслями и книгами? Опять небось в редакцию «Стыля» будут приходить письма вроде: «После вашей статьи я убедилась, что Гретковская — нормальная женщина, и взяла в руки ее книги». Дурачат дураков. Раньше Церковь определяла, что нам читать, а теперь это делают прилизанные статьи и рецензии в газетах.

На берегу озера слышу шум деревянной повозки. Что-то огромное катится, ломая колесами лед. На озере пусто, но невидимая повозка приближается, вот-вот наедет на меня. Я отступаю с мостков. Когда все затихает, я догадываюсь, что это грохот крошащегося, лопающегося льда. Я верю своим галлюцинациям.

Бабушка Дондзилло рассказывала о лесе, где перед Первой мировой встречали повозку-призрак. Она бесшумно летела среди деревьев. Собственно, это была карета — четверка вороных коней, таинственно дребезжащие окошки и герб на дверцах. Того, кто видел карету духов, ждало несчастье. Бабушка видела ее дважды. Она выросла на Кресах [101] Бывшие польские территории, ныне Западная Украина и Западная Беларусь. . Вынесла оттуда немного, только воспоминания, певучие предостережения для внуков.

— Помни, за столом, во время еды, нельзя ни разговаривать, ни чистить оружие.

В столовой она потеряла двух близких людей. Сначала подругу, юную красавицу — та подавилась клецкой. Девушку похоронили в свадебном платье. Вскоре после этого первый бабушкин муж чистил оружие и — между вторым блюдом и десертом — по неосторожности выстрелил себе в сердце. Бабушка продала имение, решила изменить свою жизнь — все забыть. Уехала в Бостон. В конце большой войны затосковала по Польше и вернулась. Купила имение на Висле, возле Фордона. Заявила, что выйдет за первого, кто попросит ее руки. По тонкому льду зимой тысяча девятьсот семнадцатого года с другого берега пришел молодой Гретковский. В военной форме, лощеный, подстриженный по прусской моде. Отдал честь и сделал предложение нашей певучей бабушке. Мезальянс муштры со сказкой.

3 февраля

Не могу удержать кисточку. Опухшие пальцы немеют, а шелк требует точности. Малгося каркает: такие, мол, сардельки останутся до самых родов. Кошмар.

Петушок показывает сегодняшнюю газету. Переполненные родильные отделения. Рожениц отсылают домой.

— В Стокгольме? — Малгося верит в чудо шведского социализма. — Не может быть, разве в Швеции не лучшее на свете здравоохранение?

— Во время демографического спада позакрывали родильные отделения. Открывать новые невыгодно. — Петушок готов бесконечно описывать кризис государственных больниц, жертвой и свидетелем которого является он сам. Меня не интересует общий план медицинских проблем, мой с каждым днем все более выпирающий пупок — первый и самый крупный план.

— Петр, ты ведь не позволишь, чтобы нас отослали… мне необходимо обезболивание!

— Лучше всего так, как задумала природа, — встревает Малгося.

— Ага, природа… Мне один раз вырвали зуб без наркоза, спасибо, больше не надо. — Я в панике. Малгосе-то прибавляется материала для репортажа, а я схожу с ума — отпечатать свою физиономию на газетной страничке!

Меня пришпилило к стулу — боль в спине. Заело ножную «машинку». Доковыляв до шкафа, вынимаю костыли. Они остались от сестры, на память о каникулах, которые она у нас как-то провела. Два года назад в первый свой день в Швеции она без спросу взяла из кладовки велосипед без тормозов. И спустилась с почти отвесной горы. Гревшиеся на лавочках пенсионеры увидели каскадершу при полном макияже, в кокетливо трепещущем платье в цветочек, без шлема (а шлем здесь надевают даже на ребенка, играющего в песочнице, о велосипедистах и говорить нечего), форсирующую кусты и металлическую ограду. После окончания циркового номера они подняли ее с бетона и спросили, куда нести. Сестра в шоке забыла адрес и прошептала:

— I'm from Poland [102] Я из Польши (англ). .

Мы тут единственные поляки, так что поломанную и ободранную героиню принесли нам. В магазине нас потом еще долго переспрашивали с недоверием: «Она ехала без шлема? Без тормозов?» Так вот рождаются легенды о польских безумцах, с саблями бросающихся на танки.