Рома Тирн - Москит

Через несколько дней после экзаменов Викрам опять увидел Нулани Мендис. Она не заметила его — чуть ли не бегом направлялась в сторону моря. Ради интереса он решил последовать за ней. Викрам шел за девушкой, наблюдая за движениями хрупкого тела. Темный силуэт проступал сквозь белую блузку и юбку цвета лайма. Стянутые в хвост волосы качались туда-сюда в такт шагам. Куда она идет? Викрам был заинтригован.

К берегу этим путем не доберешься — пришлось бы продираться через заросли огромных кактусов. За поворотом дороги сверкнуло море, затем открылся берег, абсолютно пустынный. Дорога обрывалась перед низким длинным домом за увитой зеленью стеной, с каменными львами по обе стороны веранды. Викрам вспомнил, что это за дом. Здесь жил тот самый писатель, который вернулся из Британии. Он как-то приходил в школу. Учителя качали головами: сам сингалец, а защищает проклятых тамилов, как можно? Однако человек он был знаменитый, потому его и пригласили.

Над стеной сада Тео Самарадживы гигантское хлебное дерево свесило ветви с мясистыми сочными листьями. Сразу за открытой калиткой Нулани Мендис остановилась, вытащила альбом и принялась рисовать. Провожатого она, судя по всему, не замечала. Как и нещадно палящего солнца. Нулани опустилась прямо на выжженную траву и с головой ушла в работу. В знойном мареве висел звон москитов и сонный гул прочих, не столь злобных насекомых. Викрам разглядел и самого писателя за столом на веранде. Выгоревшая на солнце добела, сейчас, в слепящем свете, веранда казалась припорошенной пылью. Вскоре из дома вышел слуга, заметил Нулани, позвал ее обедать и закрыл калитку. Больше никого из них в тот день Викрам не видел.

Нулани почти закончила портрет. Через неделю можно будет показать обе картины Суджи и Тео.

— Ради такого случая я приготовлю кирибат, рис в кокосовом молоке, — пообещал Суджи. — А еще куплю самой лучшей рыбы.

— И надо решить, где мы повесим портрет, — сказал Тео.

Праздник близился. Суджи развесил на деревьях новые фонарики. Тео объявил столь знаменательный день выходным. Работа его продвигалась, хотя и медленно. В октябре на экраны выйдет фильм по второй книге, его ждут в Лондоне на премьеру.

— Вы надолго уедете? — В потемневших глазах Нулани плеснулась тревога. — А обратно вас отпустят?

Сегодня она скрутила узел на затылке и воткнула в волосы цветок франджипани. Цветок покачивался с каждым движением головы, и Тео невольно следил за ним, гадая, когда тот упадет. Один раз он даже вскинул руку, чтобы успеть подхватить. Как объяснить девушке, что никому не под силу удержать его вдали от дома? А давно ли он снова стал называть эту страну домом?

Звонил его агент, жаловался, что до Тео совершенно невозможно пробиться по телефону, он в курсе? На линиях вечно глухо. Как он вообще живет в районе, напрочь отрезанном от мира? Агент очень надеялся, что Тео хотя бы пишет. Прорываясь сквозь какофонию эфирного треска, голос агента скрипел и булькал, словно Тео отчитывала сварливая нянька. «Лондонское лето в этом году — одно расстройство, — скрипел агент. — Сырое, гнилое, холодное. Одно утешение — телефоны здесь все же работают!»

Комендантский час на время отменили, так что Тео мог свободно гулять по пляжу. Девственно ровный песок цвета слоновой кости, казалось, простирается без конца и края. Безупречность песочной глади нарушали лишь следы Тео. В один из вечеров, сказав матери, что будет работать над портретом допоздна, к нему присоединилась Нулани. Широкая прибрежная полоса была пустынна, лишь легкий ветерок да волны составляли им компанию. Нулани и Тео брели по пляжу, не замечая минут; Нулани шла рядом, как ребенок, то и дело задевая рукой его руку. Ощущая тепло ее кожи, Тео едва сдерживал желание взять ладонь девушки.

— Мне кажется, я вас всегда знала, — неожиданно произнесла Нулани. — Может, мы в прошлой жизни были знакомы?

Тео сглотнул. Ее глаза — огромные, прозрачные. И в них отражается небо. Глядя на девушку, Тео не знал, что сказать. Двадцать восемь лет. Он старше почти на три десятка лет — и немеет в ее присутствии. Невозможно. Они шли и шли по пляжу, Тео смотрел на цветок франджипани у нее в волосах, удивлялся, почему тот не падает, и почти надеялся, что цветок все же упадет и он успеет его поймать.

— Когда же я наконец увижу картины? — Тео не мог скрыть нетерпения.

Он сидел, щурясь от солнца. Влажная рубашка смялась, и солнце разрисовало ее сиреневыми полосами, отбрасывая тени от складок.