Роберто Боланьо - Третий рейх

— Да что такого со мной может произойти? Мы ведь только играем.

— Во что?

— Ты же прекрасно знаешь.

— А, та самая игра, в которой ты чемпион. — Она улыбнулась, и ее зубы угрожающе блеснули. — Это зимний вид спорта. В это время лучше плавать или играть в теннис.

— Хочешь посмеяться надо мной — смейся. Я это заслужил.

— Хорошо, согласна, увидимся сегодня в час ночи на Соборной площади. Знаешь, где это?

— Знаю.

Ее улыбка растаяла. Я хотел было приблизиться к ней, но тут же спохватился, поняв, что сейчас не время. Мы попрощались, и я вышел на улицу. На террасе все было спокойно; двумя ступеньками ниже Горелого две девушки болтали про погоду, поджидая своих кавалеров. Люди вокруг, как всегда, смеялись, шутили, обсуждали планы на вечер.

Обменявшись с Горелым парой дежурных фраз, мы вошли в гостиницу.

За стойкой администратора уже никого не было, хотя мне пришло в голову, что фрау Эльза могла спрятаться за ней так, что ее не было видно. С трудом преодолел искушение подойти и проверить.

Наверное, я не сделал этого потому, что в таком случае мне пришлось бы все объяснять Горелому.

А так наша партия спокойно развивалась в соответствии с моим планом: весной сорокового года я применил наступательный вариант в Средиземноморье и завоевал Тунис и Алжир; на Западном фронте я потратил 25 BRP, что помогло мне захватить Францию; во время SR расположил четыре бронетанковых корпуса, при поддержке пехоты и авиации, на границе с Испанией (!). Укрепил свои позиции и на Восточном фронте.

Ответ Горелого был чисто оборонительным. Он передвинул то немногое, что еще было способно передвигаться, усилил кое-где оборону, а главное — сумел поставить передо мной некоторые вопросы. Его действия все еще выдают в нем новичка. Он не умеет накапливать фишки, играет беспорядочно; общая стратегия у него либо отсутствует, либо представляет собой чересчур жесткую схему; он плохо считает BRP, путает фазы формирования частей с SR.

Тем не менее Горелый старается, и я готов утверждать, что он начал проникаться духом игры. Об этом свидетельствуют его глаза, которые он не отрывает от доски, и шевелящиеся от натуги шрамы на лице, когда он силится подсчитать, во что ему обойдется отступление на том или ином участке.

В целом он вызывает у меня симпатию и жалость. Добавлю: острую, щемящую жалость.

Соборная площадь была безлюдна и почти не освещена. Я оставил машину на боковой улочке и, усевшись на каменную скамью, приготовился ждать. Здесь было очень тихо и спокойно; правда, когда появилась фрау Эльза — в буквальном смысле материализовалась из бесформенной тьмы возле единственного на площади дерева, — я вздрогнул от волнения и неожиданности.

Я предложил ей поехать за город и остановиться где-нибудь в лесу или на берегу моря, но она не согласилась.

Она заговорила и говорила неспешно и непрерывно, словно перед этим несколько дней молчала. В основном все свелось к туманным, изобилующим иносказаниями объяснениям, касающимся болезни ее мужа. Только после этого она позволила себя поцеловать. Однако наши руки естественным образом сплелись с самого начала.

И вот так, взявшись за руки, мы просидели до половины третьего ночи. Когда нам надоедало сидеть, мы вставали и делали несколько кругов по площади, после чего возвращались на скамейку и продолжали разговор.

Подозреваю, что я тоже много чего наговорил.

Тишина на площади только однажды была нарушена далекими криками (радости или отчаяния?), после чего послышался шум мотоцикла.

По-моему, мы раз пять поцеловались.

Когда мы возвращались, я предложил поставить машину подальше от гостиницы; я думал о ее репутации. Засмеявшись, она не согласилась: она не боится, что о ней будут говорить. (Да она вообще ничего не боится.)

И все-таки Соборная площадь, маленькая, темная и тихая, — грустное место. В центре ее возвышается каменный фонтан средневекового происхождения, из которого бьют две струи. Перед отъездом мы напились из него.

— Когда будешь умирать, Удо, сможешь ли ты сказать: «Возвращаюсь туда, откуда пришел: в небытие»?

— Умирающий человек способен сказать что угодно, — ответил я.

Ее лицо засияло, как будто я ее только что поцеловал. Впрочем, именно это я тут же и сделал. Но когда попытался просунуть язык между ее губами, она отстранилась.

Я так и не понял, кто из них потерял работу: Волк, Ягненок или они оба. Они возмущаются, ворчат, но я их почти не слушаю. Зато ощущаю страх и злость, стоящие за их словами. Хозяин «Андалузского уголка» без зазрения совести насмехается над ними и их невзгодами. Называет их «жалкими неудачниками», «вонючками», «спидоносцами», «гомиками с пляжа», «лодырями»; потом отзывает меня в сторонку и, посмеиваясь, рассказывает малопонятную историю с изнасилованием, к которой они каким-то боком причастны. Не проявляя к этому никакого любопытства, — хотя, по правде говоря, хозяин бара говорит достаточно громко и все желающие могут его услышать, — Волк и Ягненок увлеченно смотрят по телевизору спортивную передачу. Да, такие, пожалуй, подставят тебе плечо! Эти ублюдки ославят Испанию на весь мир, так их растак! — заканчивает свою речь хозяин. Мне не остается ничего другого, как молча кивнуть, вернуться к обруганным испанцам и попросить еще пива. Через некоторое время сквозь приоткрытую дверь туалета вижу спускающего штаны Ягненка.