Камен Калчев - Софийские рассказы

— Прошу прощения, — произнес директор, встав посередине комнаты, — что здесь случилось?

Я стоял молча. Парень начал жаловаться. Я удивлялся, откуда у него взялось столько слов. Директор слушал строго. Потом произнес:

— Опиши мне точно предметы, которые находились в твоем бумажнике… Говоришь, десять левов… Целиком или мелкими деньгами?.. Две пятерки. Хорошо. И заявление? Кому? Куда? В комбинат о переводе на автобазу комбината… Понял… Твой паспорт. И это ясно. Тебя зовут Масларский, и его зовут Масларский. Совпадение фамилий. Только он — Марин, а ты — Евгений. Хорошо. Дальше?

— Я знаю свой бумажник! — закричал парень. — Это он его взял… Больше некому…

— Да, — сказал Гном и отошел к окну, словно хотел полюбоваться на свою фигуру. Потом он неожиданно повернулся к нам и ухмыльнулся: — Прошу!

В его руке было новое портмоне коричневого цвета. Он достал его из своего кармана и теперь распахнул перед носом взволнованного парня. Парень протянул руку, чтобы взять потерянный бумажник, но директор ловко убрал его снова в свой карман.

— Чья там фотография? — спросил он парня, глядя строго и испытующе.

Парень нахмурился и ответил:

— Одной девушки…

— Как зовут эту девушку?

— Виолета.

Я вздрогнул от неожиданности, но тут же выяснилось, что Виолета, о которой шла речь, была дочерью уборщицы. Я успокоился. А директор продолжал:

— А другая фотография?

— Другой у меня нет, — возразил парень.

— Извините, извините… Во внутреннем отделении, сложенная пополам, без надписи, но с вопросительным знаком… с вопросительным.

— Ах да! — спохватился парень. — Ничего особенного… Это так, одна знакомая по самодеятельности… Старые дела… Я ее даже позабыл…

— Врешь, осел! — подмигнул Гном, бросив быстрый взгляд в мою сторону. — А третья?

— Какая третья?

— Цветная… С надписью на обороте…

Парень покраснел, его прыщавое лицо вспыхнуло и тут же побледнело.

— Из бухгалтерии… глупое увлечение… Я и забыл про нее.

— Первомайский привет с поцелуями… Хорошо. Хорошо. Посмотрим!

Директор вынул портмоне, повертел им перед лицом парня и с ухмылкой сказал, что это портмоне, было забыто в туалете, на прикрытом доской ведре, в котором раньше держали хлорку. Оно лежало прямо на этой доске.

Услышав о хлорной извести, я подумал, что надо бы поднять вопрос о гигиене, но понял, что в этой ситуации неуместно компрометировать директора, и замолчал. Тем более что в этот момент парень его благодарил.

Закончив объяснения с молодым человеком, директор повернулся ко мне и сказал, что меня вызывают для наведения справки по одному вопросу в завком. Сначала я не понял, что это значит, но он мне объяснил, в чем дело. Меня до глубины души взволновали его слова. Недаром в народе говорится, что в доме повешенного о веревке не говорят. Нечто похожее случилось и со мной. «Для наведения справки» — для меня это было чем-то вроде веревки, многократно обвившейся вокруг моей шеи. Но я в деланным спокойствием ответил:

— Отчего же не пойти, пойду. Только вот рабочее время сейчас будет.

— Все равно, — сказал директор, — нужно идти.

Чорба давно была съедена. Я спустился по лестнице, ни на кого не обращая внимания. Из подвала все так же тянуло брынзой. В окошечке кухни показался повар. Он что-то мне крикнул, но я его не услышал. Может быть, он хотел сказать, что чорба уже кончилась.

Почему и у меня нет какой-нибудь Виолеты, фотографию которой я тоже мог бы носить у сердца? И розовой расчески, и зеркальца, пусть даже и разбитого?..

Прежде всего я направился на автобазу предупредить, что меня вызывают в завком, сказав, что это в связи с моим поступлением на работу, чтобы на меня не смотрели подозрительно. Я невольно и сам становился подозрительным. Я предпочитал идти по жизни незаметно. Совсем не нужно, чтобы обо мне гремела слава. Не знаю, как себя чувствовали известные люди, но, наверное, они были очень несчастны. Я стал «знаменитым» в 1951 году, и может быть, вам будет интересно узнать хотя бы в самых общих чертах, как началась моя «слава». Похоже, что отзвуки того далекого дела все еще гуляют по свету. Но что делать? Скромные люди всегда становятся центром внимания.

В те годы жизнь в селах была сложной и напряженной, и вряд ли стоило завидовать партийным инструкторам, перед которыми околийскии комитет каждый день ставил одни и те же задачи. Я инструктировал, разумеется по молодежной линии, но это было ничуть не легче работы партийных инструкторов.