Камен Калчев - Софийские рассказы

— Все кончено, — сказал я Зафирову. — Теперь напишет.

— Пусть пишет! — ответил усмехаясь Зафиров. — У него работа такая…

Радости нашей не было предела. И в дождь, и в снег каждое воскресенье ходили мы на дачный участок. Иногда приходили даже вечером, чтобы полюбоваться на вагон и поработать на земле.

Так продолжалось около года. Люди почти привыкли к вагону. Иногда только кто-нибудь из молодых гудел как паровоз и кричал шутливо: «Поехали!» Но и это прошло. Ко всякому чуду привыкаешь. Да и наши дети перестала бывать на участке, не говоря уж о свояке с Еленкой, которые полностью отдались своей интеллектуальной работе, забыв крестьянский труд. Только мы с Зафировым остались, самые постоянные. Красили, замазывали трещины, чтоб не дуло, устилали пол рогожками, мыли окна…

Однако радость наша, как и любая радость в этом мире, вскоре была омрачена. Вы, может, подумаете, что злоумышленники украли вагон? Или что его опрокинул владайский ветер? Ничего подобного! Ни то ни другое!

Как-то утром встретил я Зафирова на нашей Экзарха Иосифа, настроение у него — на нуле. Не успел я его спросить, в чем дело, как он протянул листок бумаги с подписью и печатью архитектурного управления и вздохнул.

— Что это такое? — спросил я.

— Худо, брат!.. Дают мне три месяца сроку, чтоб я его убрал!

— Почему?

— Дачная зона, видишь ли, панорама, иностранцы… и тому подобное… Портит, мол, вид всей округи.

— Не может быть!

— Факт! — ткнул он мне снова свою бумажку.

Мы долго молчали. В этот момент мимо нас неожиданно прошел (он всегда проходил неожиданно!) Иван Г. Иванов. Посмотрел на нас с усмешкой и многозначительно сказал:

— Здравствуйте, частники! Как дела с дачей?

Мы стыдливо опустили головы и стали ждать, когда же он пройдет. А он, радостно размахивая своим портфелем, наполненным квитанциями и другими документами, энергично зашагал к налоговому управлению, чтобы не опоздать на работу, и вскоре исчез в толпе.

— Ну? — сказал я.

— Радуется.

— Да, но товарищ Мичев еще не сказал своего слова…

— А ты уверен, что он его скажет в нашу пользу?

— Уверен… Пошли!

И мы в отчаянье направились к товарищу Мичеву, чтобы продолжить спор о личной и частной собственности с намерением ни в коем случае не уступать.

…И над нашей Экзарха Иосифа теперь витала тень разводов. Видно, пережитки прошлого, принесшие столько бед государству и населению, еще не исчезли бесследно.

Правда, усилия коллектива имели некоторый успех, но принятых мер было недостаточно, зло ширилось, и как раз там, где ждешь его меньше всего, разрушало крепкие, прекрасные семьи, долгие годы служившие примером для людей и общества.

Вначале я не обращал внимания на эту язву, поглощенный работой в почтовом отделении, но в один прекрасный вечер за стаканом вина в «Граово» Иван Г. Иванов открыл мне глаза. Он указал на столик у окна, за которым сидели два здоровяка за графином красного вина, и спросил меня:

— Ты видишь вон того, с русым чубом?

— Да, вижу, — ответил я. — Это учитель физкультуры Каишев.

— Подал заявление на развод.

— Да что ты говоришь?!

— Факт! Милиция застала его в квартире Игнатовой… ночью.

От волнения или от чего другого фуражка моя упала на пол, и я нагнулся ее поднять. А в это время Иван Г. Иванов продолжал пристально смотреть на Каишева, стиснув зубы от глубокого возмущения. На лице его застыла злоба.

— Ты только посмотри, как он улыбается беззаботно, — продолжал Иван Г. Иванов. — И не подозревает даже, что мы уже принимаем меры… Несчастный!

— Решил, видно, утопить свое горе в алкоголе, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать, потому что в это время думал больше об Игнатовой, красивой, с высоким бюстом, в красном свитере, чем о Каишеве, который пришел в нашу школу год назад и преподавал физкультуру.

— Ничего, он сам себя утопит! Жаль только Игнатову, такая хорошая учительница, а связалась с женатым мужчиной, будто холостых нету.

Я слушал опустив голову, и образ Игнатовой все рельефнее выступал в моих мыслях: округлые формы, красивые глаза… черные косы, которые она иногда собирала на затылке в большой тугой узел над длинной белой шеей… ее губы, розовые и влажные, слегка полноватые… ямочки на щеках… немного неровные, но блестящие и абсолютно здоровые зубы, не знавшие прикосновения инструментов зубного врача… Все это плюс еще энергичная походка, помогавшая представить во всем великолепии ее чудесные, полноватые ноги, с развитой мускулатурой, приводило меня в особое настроение, и я представлял ее в объятиях Каишева, забывшую о своих обязанностях перед обществом и школой… И кто знает, сколько бы я еще терзался, переполненный подобными чувствами, если бы не голос Ивана Г. Иванова, имевшего удивительную способность читать мои мысли.