Бен Хетч - Всюду третий лишний

Доминик спросила, чувствую ли я себя под кайфом. Я ответил, что да, и она стала учить меня французским словам – vous и tu [45]– и объяснять разницу между ними. Потом она легла и положила голову на мой согнутый локоть. Мне было приятно ощущать ее тело, и я захотел ее поцеловать. Неожиданно мы поцеловались; от алкоголя наши рты пересохли, и мы поочередно ласкали губами то одну, то другую губу друг друга. Я поцеловал ее в шею, но она отстранилась.

– Ты чего-то боишься? – спросил я.

Она ответила, что нет, но затем призналась, что да. Когда я спросил, чего именно, она вспылила:

– Потому что ты ненормальный.

Но, будучи в состоянии наркотического опьянения, я не обратил внимания на ее слова, и мы снова поцеловались. Затем я потерся щекой о ее щеку, но она снова отстранилась.

– Не надо, я не хочу.

Когда я засмеялся и спросил почему, она ответила, что мы ведем себя как дети. Я снова засмеялся и сказал:

– Хорошо быть ребенком.

С этим она тоже не согласилась, а я в ответ рассмеялся и стал гладить ее затылок. Когда мы снова посмотрели друг на друга и я увидел перед собой ее глубоко сидящие глаза на белом как бумага лице, то понял, что это лицо, запечатлевшееся в моей памяти, как фотография, сделанная при вспышке, останется там навсегда. Она сказала, что в действительности ничего обо мне и не знает.

Мы пошли к палаткам. Наркотик больше не действовал, и не было необходимости поддерживать друг друга при ходьбе. Она, едва коснувшись губами моей щеки, поцеловала меня поцелуем «на вы», перед тем как мы зашли за угол блока туалетов.

– Сейчас мы расстанемся, и каждый ляжет спать на свою постель, – подумал я.

И вот я лежу в своей палатке и, высунув голову наружу, смотрю на звезды. Букетик шалфея приятно щекочет лицо, и облака пролетают надо мной, как птицы.

Дорогой Кит!

Уж не убили ли тебя Доминик с Карлосом за то, что ты так неопрятно и некрасиво ешь сыр? Может, мне обратиться в ФБР?

Дорогой Кит!

Ты в порядке? Я волнуюсь и переживаю из-за тебя. Том тоже не получал от тебя никаких вестей.

Отдых с Люси в Греции обернулся сплошным кошмаром, а ведь в течение нескольких недель мы с нетерпением ожидали этой поездки. Предполагалось, что она станет началом новой жизни, однако я не мог заставить себя не думать о Никки. Однажды ночью на острове Антипарос я в течение сорока пяти минут снимал колоду, надеясь поднять карту, означающую лицо Дэнни, непрестанно говоря себе, что если подниму карту, означающую лицо Никки, то это должно свершиться.

Символом нашего разрыва с Люси стали мотыльки. На следующий день после того, как я написал первое электронное письмо Никки, я обнаружил мотылька в туалете у нас дома, а в тот день, когда с Дэнни произошло несчастье и я укладывал вещи перед поездкой в Германию, в нагну спальню в полуподвале залетел громадный мотылек, поразивший меня своими размерами и даже напугавший. Во время отдыха в Греции эта тема обострилась. Мы посетили долину бабочек на острове Парос, где вблизи прохладных ручьев обитали миллионы тигровых мотыльков. Мотыльки отдыхали, набираясь сил перед брачным периодом, который должен был вскоре наступить. Когда они складывали свои крылышки в черно-белую полоску и садились на ветви и листья, то становились почти невидимыми на фоне растительности. Я заметил их на дереве и показал Люси, но она так и не смогла разглядеть мотыльков, хотя некоторые листья были сплошь облеплены ими.

Когда я вернулся домой, то не обнаружил ни одного сообщения от Никки. Я подождал день. Ничего. Подождал еще день. Ничего. Я почти лишился рассудка и написал ей письмо, в котором спрашивал, получила ли она мое… послание. Она ответила, что оно ее шокировало. Она и не предполагала, что я чувствую. «Ты прав, – писала она, – я счастлива в браке и не могу даже подумать о том, чтобы сбежать с человеком, который может есть только сыр. Предложи ты мне это десять лет назад, я, возможно, восприняла бы это совсем иначе. Теперь о таких вещах даже и говорить-то неловко. Прости за то, что я вела себя с тобой столь легкомысленно. Это со мной бывает всегда, когда я нервничаю. Что же нам делать?»

Сперва я был рад тому, что она ответила. Даже такой ответ все-таки лучше, чем ничего. Затем я разозлился на нее за легкомыслие, и, наконец, когда наши отношения с Люси начали улучшаться, а обмен письмами сделался менее интенсивным, я почувствовал почти облегчение. К тому времени я уже прекратил обращать внимание на Люси и поэтому пропустил симптоматические изменения в ее поведении, а через неделю произошли события, которые были для меня в полном смысле громом средь ясного неба.