Фелицитас Хоппе - Мой Пигафетта

Он мчался, словно перед ним открыты все пути мира, но, пробежав несколько метров, очутился на носу и понял, что пути закрыты. В отчаянии он рванул вокруг корабля, сгорбившись, прижав подбородок к груди, а на пятки ему уже наступал Капитан, а за спиной слышались крики и топот плотно поевших за ужином матросов, которые уже почти окружили его… Бедняге остался один путь — на мачту.

Мачту я знаю. На полпути он застрянет, потому что оглянется и посмотрит вниз, а смотреть надо только вперед и вверх, его ноги потеряют опору, потому что на перекладинах налип песок пополам с солью, а перчаток у него, конечно, нет. Положение безвыходное. Он не решился спрыгнуть вниз и повис; внизу — ревущие матросы, вверху — небо, посередине — безумец, устремившийся к некой цели.

Обернувшись, он увидел лицо Капитана, который неуклонно поднимался все выше. Капитан не вопил — тихо уговаривал беглеца. Наверное, указал ему на одну из многих малозначащих сторон жизни, на женщин и детей, которые ждут писем, или сказал, что путь наверх не бесконечен и нельзя безнаказанно пытаться взмыть в небо со смотровой площадки на мачте, ведь еще задолго до того, как заберешься, руки предательски онемеют, пальцы один за другим оторвутся от перекладины, а значит, гораздо лучше повернуть назад, пока не поздно, и внизу, на прочной, надежной палубе выпить воды, выпить впервые за столько недель, и во всем, что бы ни последовало затем, воспоминание об этом глотке воды будет для беглеца отрадой и утешением.

Может, слишком тихо говорил Капитан, может, ветер не дал его словам долететь до беглеца, пока было еще не поздно, но, падая, он вдруг с решимостью сложил перед собой ладони и надвое разделил воздух, прежде чем ветер сорвал с его головы шапку, которая лишь намного позже, чем он сам, упала на палубу возле фальшборта.

Вот так он вырвался на свободу, чем вызвал возмущение Садовода, которого ночная тревога отвлекла от пасьянсов. Тот давно вел список претензий, становившийся все длиннее, и клялся, что как только рейс будут окончен, подаст иск против агентства, всучившего ему билет на корабль, на котором никто не умеет играть в бридж, а лучшие партнеры по другим карточным играм исчезают бесследно и безвозвратно.

Садовод говорил правду — Лас-Вегасу никто не оказал последних почестей на правом борту — том, на котором всем оказывают почести, не зависимо от того, кому они причитаются, покидающим корабль офицерам, адмиралам или мертвецам. Но механик Лас-Вегас не знал английского и не был ни офицером, ни адмиралом. Наверное, не был и мертвецом, потому что он просто растворился в воздухе, и тогда его, дважды быстро переговорив по телефону с пароходством, заменили другим игроком.

Список претензий, оглашенный Садоводом, казался бесконечным. Открывала его жалоба на пропажу карточного короля, далее шло описание безобразно узкой койки, которая, согласно рекламному проспекту, являлась двуспальной, затем шла жалоба на хлопающее по стене откидное сиденье в душе, а также выражалось негодование в связи с тем непостижимым фактом, что с той минуты, когда Садовод принял крещение, вода в раковине сбегает в сливное отверстие против часовой стрелки, а не как положено. Он внес в свой список и однообразное питание и невыносимые лекции британского попутчика, дурные манеры французского пассажира и скудный английский язык офицеров. Что касается присутствующих на корабле дам, писал Садовод, число их явно недостаточно; далее, вода в недопустимо тесном плавательном бассейне всегда грязная, в точности как море, вдобавок во время купания из сосед него помещения доносится назойливый шум стиральных машин, а также выкрики офицера, отдающего команды по ходу игры в настольный теннис.

Список венчал вопль возмущения погодными условиями — среди лета зима, проливные дожди льют много дней подряд, из-за чего Садовод вынужден прекратить киносъемки, ибо ландшафт, в котором не видишь ничего, кроме воды, и острова, которые исчезли за пеленой тумана, никому из оставшихся дома не придет в голову считать реальными.

Но более всего Садовода угнетало другое: несмотря на то, что он дисциплинированно переводил часы назад и ни разу — вперед, между сто пятидесятым градусом восточной долготы и семнадцатым градусом южной широты, то есть вблизи международной линии дат, из календаря выпали целые сутки, а за них Садоводом было заплачено. Географ, услыхав об этой претензии, разразился саркастическим смехом, схватился за живот и закричал: земля круглая и, если Садовод желает прибавить дней на своем веку, пусть крутится возле самого полюса.