Фелицитас Хоппе - Мой Пигафетта

Горе Оплатившему пассажиру, если его застанут на носу ночью, углубившимся в изучение специальных научных журналов, которые успели покрыться толстым слоем пыли в кают-компании. Потому что, как мне с трудом удалось разобрать при свете фонарика, неверно считать, что на мачтах больше нет смотровой площадки — «вороньего гнезда» лишь по той причине, что в наши дай сократилась числен но ность судовой команды. Не стоит и размышлять о том, в каких ситуациях прекрасно можно обойтись без Жестянщика. Потому что чем больше навигационный процесс определяется и направляется посредством опосредствованного восприятия и моделирования реальной действительности с привлечением информационных технологий, тем более значительными становятся требования, предъявляемые к нашим знаниям о структурах, составляющих таковой процесс.

Если мне суждено когда-нибудь снова ступить на сушу, эти сведения вряд ли пригодятся — во-первых, я ни слова не поняла, а во-вторых, что касается моих ходовых качеств, то у меня уже сейчас походочка — как в море лодочка, хожу на полусогнутых, в развалку, широко расставляя ноги, потому что палуба вечно норовит ускользнуть, лишив меня опоры.

В последующие дни температура начала понижаться, острова заволокло туманом. Потом пошел дождь, и я начала играть в пинг-понг со Вторым помощником в подвале — если быть точной, то на нижней палубе — корабля. Мой партнер играл плохо, а я еще хуже, так что каждый день незадолго до ужина я, основательно взмокнув, неизменно проигрывала двоим — моряку и морю, которое заставляло шарик выписывать над столом самые невероятные кривые.

Мы играли при открытых дверях, внизу, под ногами, гудели корабельные машины, в подвале напротив нашего раздавалось непрерывное тарахтение двух гигантских стиральных машин, в которых днем и ночью крутились скатерти и простыни, пододеяльники и полотенца, тенты, шнурки, перчатки, и, кроме того, белье офицеров и матросов. Машины были похожи на несгораемые шкафы, какие и на суше нечасто увидишь, они без устали очищали одежду от соли, масла, песка.

То и дело кто-нибудь, шедший туда, к машинам, останавливался и подбадривал нас возгласами или давал советы и указания, объяснял, как на корабле держать ракетку и что нельзя играть против моря и тем более — против пассажира, а если уж играешь, проигрывай из вежливости.

— Правила-то нехитрые, — сказал Старший механик, единственный на всем корабле, кому иногда удавалось выиграть у Капитана — чемпиона пароходной компании. — Смотрите не на шарик, а прямо в лицо противнику, на его губы.

Но Второй помощник, который никогда не проигрывал в пинг-понг своим дочерям, числом три, даже не подумал проиграть мне из вежливости, ну я и не смотрела ему в лицо.

Позже, когда весть о наших турнирах облетела корабль, по двое, по трое стали приходить матросы с бельем наперевес, хотя в машины такое количество не поместилось бы. Они стояли в дверях и заключали пари на победителя, и вечером я знала, что они опять выпивают за мое здоровье, и я тоже выпивала у себя в каюте, задернув занавески, — за здоровье Жестянщика, который, должно быть, уже расстался со своими подружками и в густеющем с каждой минутой тумане катается без малейших признаков усталости на моем велосипеде вокруг потухшего вулкана. Тут раздался сигнал тревоги.

Я выронила подзорную трубу, вскочила, опрокинув кресло, в котором сидела, и в темноте принялась лихорадочно искать башмаки. При этом грохнулась, зацепившись за кресло, потом — за себя саму, потом — за стоявшую на полу бутылку; трясущимися руками затянула под подбородком ремешки каски, на стене возле светящегося спасательного жилета раскачивалась моя тень. Молнию на куртке заело, башмаки найти не удалось, — в расстегнутой куртке и незашнурованных теннисках я вылетела на палубу.

Впереди с воплями бежали матросы во главе с Капитаном. Он был в одних трусах и без каски — вот тут я поняла, что тревога — не учебная, потому что во время учебных тревог я ни разу не видела Капитана.

Сигнал тревоги дали, потому что один из наших «зайцев» ухитрился вылезти из железной контейнерной тюрьмы. Чуть живой от усталости, голода и жажды, он задремал возле свернутых канатов, но выдал себя — вахтенный офицер услышал, как он громко говорил во сне, а при звуке шагов приближавшегося офицера он вскочил и, ничего не поняв со сна, пустился наутек.