Джон Ирвинг - Свободу медведям

Молочник попытался сделать кивок, но лишь клацнул челюстью и судорожно дернул лицом.

— Он сошел с ума, — пояснил я мэру.

— Ему искусали шею, да так сильно, что едва не прокусили кожу до крови и оставили багровый рубец, шириной с мой кулак! Так кто тут сумасшедший? Кто тут носился голым по двору? Кто оседлал человека и избил его? Кто среди бела дня забрался в ванную и заперся в ней? Эксгибиционист и садомазохист! — загремел мэр.

— Еще хуже, — вставила тетушка Тратт. — Извращенец!

— Потаскун! — эхом подхватил розовый толстяк. — Только потаскун мог засесть в ванной. Если бы у вас были собаки, то такого безобразия не возникло бы.

Затем наверху лестничной площадки появился полицейский — он так плотно сжал носки сапог, что казалось, он вот-вот упадет.

— Он по-прежнему там, — доложил полицейский. — Спел мне песенку.

— Что ты нашел? — спросил мэр.

— Солонки, — ответил полицейский.

— Солонки? — удивился мэр; его голос загремел, словно раскат грома по вогнутой черепичной крыше замка.

— Четырнадцать, — сказал полицейский. — Четырнадцать солонок.

— Боже мой! — воскликнул мэр. — Извращенец, как пить дать!

«Что происходит? Ох уж эти задержки! Вот что случается, когда останавливаются на столь долгое время, что дают реальному и неразумному миру возможность нагнать себя. Так что слушай, Графф, — это не займет слишком много времени.

Мой отец, Вратно, Вратно Явотник, родился в Есенице еще до того, как в этой части Югославии появились мотоциклы, он переехал в Словеньградец, где попал к немцам, которые вытворяли на мотоциклах такое, чего раньше никогда и не видывали; и вместе с ними покатил в Марибор, откуда хорошая дорога привела его прямо через границу в Австрию. Одного, потому что он был парнем хитрым.

Юный Вратно следовал по проложенной танком дороге до Вены, где моя мать голодала, стоически и красиво, и ждала, чтобы попасться такому хитрецу, как он, — хотя и не догадывалась, я уверен, что станет действующим лицом в процессе зачатия, в результате которого появится такой любитель мотоциклов, как я.

Юный Вратно как-то за супом сказал: „Становится все труднее и труднее иметь что-то, что тебе по душе, что тем или иным образом не является подражанием чему-либо, что уже устарело; и что не твое и никогда не будет твоим. И никогда никакая вещь не сделает тебя счастливым“. Именно так сказал этот несчастный сукин сын, как мне говорили.

О, мой отец был еще тот мелодраматический герой, умевший навлекать на себя беду; таков и я. Таков и ты, Графф. Так что этот мир еще может избежать холодной, старой болезни — гибели от смертельной скуки.

Но эти задержки! Отклонения от пути. О, повторяющаяся смерть всякий раз, когда ты позволяешь миру нагнать себя.

Юный Вратно приставил ложку к губе и, примешивая суп к речи, изрек: „Послушай, тебе придется двигаться в разорванном интервале между временем, когда тебя найдут, и временем, когда будет решено, что с тобой делать. Так что рви вперед, и ты одержишь верх!“ Так он говорил — по крайней мере, мне так передали».

Заметки Зигги. Приколотые к простыне на моей кровати, где их нашел мой зад — царапающиеся листы, заставившие меня нащупать их и зажечь свет. Однако я не видел, чтобы он оставлял какие-то записки.

На самом деле, когда мэр попробовал меня уговорить помочь им выманить его из ванной и когда я снова вошел в комнату, Зигги стоял там скользкий после мытья и одетый — во все, кроме своей охотничьей куртки, которую он заканчивал густо натирать куском мыла.

Из вестибюля послышался голос мэра:

— Если вы не уговорите его выйти оттуда, то ему придется заплатить за дверь.

Зигги извлек из рюкзака плащ, пластиковые пакеты, чтобы прикрыть ботинки, резиновую тесьму, чтобы крепко обернуть пакеты вокруг икр, и кусок мыла. Охотничья куртка приобрела свечной глянец и теперь выглядела так, как если была расплавлена прямо на хозяине.

— Не беспокойся, — прошептал он. — Ты отвлечешь их внимание, а я вернусь за тобой.

— Они внизу, в вестибюле, — сказал я. — Они тебя услышат.

— Тогда позови их сюда. Я вернусь, Графф… через день или пару ночей, в худшем случае. У тебя остается все наше снаряжение и деньги, кроме тех, что я возьму на бензин.

— Зиг… — начал я.

Но он открыл окно и качнулся, стоя на выступе. Он надел очки и шлем — часть парашютистского снаряжения для совершения полета. Затем сунул ноги в пакеты — они надулись; в них он стал похож на человека, у которого на ногах стеклянные банки.