Джон Ирвинг - Свободу медведям

Должно быть, это были его худшие стихи.

От Санкт-Леонардо дорога с холма круто пошла вниз, разрезая высокие берега, и, вихляя, побежала, усыпанная гравием, туда, где Ибс стремительно вытекал из горы у Вайдхофена. Мягкий гравий оползал по краям берега, так что мы старались держаться середины дороги; переднее колесо рвалось вперед, и мы мчались, привстав на сиденьях и всем весом навалившись на подножки. Первый сад показался раньше, чем мы проехали милю от Санкт-Леонардо, — яблоневый сад, с распростертыми по обеим сторонам дороги рядами яблоневых деревьев. Молодые деревца поскрипывали на ветру, старые, пригнувшись к земле, оставались неподвижными, трава меж деревьев была скошена и собрана в копны, пахнущие преющим на солнце сеном. Яблоневые почки собирались вот-вот распуститься.

Теперь мы перестали давить на подножки, позволив нашему мотоциклу нести нас рысью; дорога здесь все же была, она падала и изгибалась, награждая нас шлепками деревьев то с одной, то с другой стороны; из канав выпрыгивали стрекочущие кузнечики, а черные дрозды стремительно падали вниз.

Затем девичья коса, казалось, едва не коснулась нас, когда девушка резко повернула голову на звук нашего мотоцикла и отскочила в сторону. Коса была толстая, золотисто-каштановая, длиной до самого пояса, а ее конец шлепал по высокому, покачивающемуся заду. Юбку раздувал скорее ветер, чем стройные бедра. Слишком мягкий гравий не позволил нам затормозить, поэтому мы лишь на мгновение увидели ее — длинные загорелые ноги и метнувшиеся вниз, к коленям, пальцы, когда она попыталась подобрать под себя юбку, спасая ее. Затем я оглянулся через плечо, но она уже отвернула лицо в сторону, тряхнув своей роскошной косой; подхваченная ветром коса змеей взметнулась на солнце. Я едва не дотянулся до нее, но ветер уронил косу на плечо девушки, и она крепко прижала ее к щеке; и это все, что я успел разглядеть, не считая свисавшего с руки узелка. Она одернула коричневый кожаный жакет — так же резко, как и косу. Затем скрылась от нас за крутым поворотом.

— Ты разглядел ее лицо, Зиг?

— Ты ведь тоже не смотрел на лицо?

— Когда я обернулся, то посмотрел. Но она спрятала его от меня.

— А-а, — протянул Зигги. — Она его стесняется. Это плохой знак, Графф.

Но я продолжал выглядывать ее на дороге, как если бы девушки с такими роскошными, золотистыми косами встречались не менее часто, чем почки на яблонях или кузнечики.

Под яблоневыми деревьями лежал валежник и обрезанные ветви, не замеченные сборщиками хвороста. Низкие сучья покрыты цветами и почками; пчелиные ульи составлены на тару для сбора яблок — выкрашенные в белый цвет, они высоко установлены, чтобы трактора и повозки не опрокинули их и не рассеяли пчелиный рой. Сейчас в садах для пчел наступила самая горячая пора; покинувшие ульи пчелы открывали яблоневые почки, перелетая от цветка к цветку, — о, друг цветка и опыления, оплодотворяющая пчела!

— Разве оплодотворение не великое дело? — спросил меня Зигги.

А валежник легко было превратить в костер — и быстро получить горячие угли; мы сбрызнули угли водой, чтобы загасить пламя, затем пристроили сковороду на раскаленные камни и положили на нее наш кусок масла. Зигги накрошил хлебной корки, и мы дразнили глупую форель до тех пор, пока она не набрасывалась на приманку.

Узкий проток форелевой речушки пересекал дорогу и сады, спускаясь вниз к горе — туда, где после нашего ленча нам предстояло увидеть Вайдхофен.

Речушка была настолько неприметной, что мы едва не пропустили ее; мост через нее был так узок, что мы с трудом проскочили через него. Но форели здесь оказалось хоть пруд пруди; теперь она распласталась на сковородке и шипела в унисон пчелиному жужжанию.

Одна пчела летела над речушкой с яблоневым лепестком, плеснувшие высоко брызги потока намочили пчелиные крылья и завладели ею вместе с лепестком. Бедняжке не повезло; огромная форель метнулась из-под берега, высунулась из воды и в одно мгновение заглотнула лепесток вместе с пчелой.

— Мы пропустили одну рыбину, — заметил я.

— Уж не ту ли, что готова слопать всю удочку целиком? — сказал Зигги.

Мы и сами ели не слишком красиво, подхватывая куски лезвием ножа, пока рыба не остыла настолько, чтобы брать ее руками.

И конечно же мы охладили в речушке пиво, которое теперь вместе с трубкой дожидалось окончания сытного ленча.