Джеймс Морроу - Единородная дочь

Не сказав ни слова, Джорджина решительно вышла из комнаты. Через пять секунд громыхнула входная дверь, словно Королева Зенобия и Зеленая Нимфа только что взорвали еще одну песочную крепость.

В это время в башне маяка Эндрю Вайверн вытащил из фонаря пропитанный керосином фитиль и затолкал его себе в рот. Медленно, с наслаждением проглотил, ощущая на языке изысканный аромат керосина, прислушиваясь, как сочная лента скользит вниз по пищеводу.

Ему ничего не стоило привлечь внимание всех сердечников и почечников города, раковых больных, инвалидов, психов, социопатов и бродяг. «Шейла из «Луны» объявилась!» — во всеуслышание объявлял Вайверн, посещая больницы и приюты для инвалидов. И вскоре он уже всех, их держал за горло своей волосатой лапой. «За мной!» — и они покорно повиновались, следуя за ним на пляж, где, искусно используя кровавую жертву Милка в качестве изысканной декорации, он обставил свою финальную ловушку. Весь этот отчаявшийся, изголодавшийся по надежде сброд жадно внимал каждому его слову.

Остальное не составило большого труда: рассказать толпе, где живет их избавительница, и повести их через мост к маяку. Его план подходил к развязке. После долгих лет тщательной подготовки он наконец заставил своего противника заявить о себе публично. Сегодня она заложила фундамент своего будущего храма.

Прислушиваясь, как фитиль скользит дальше по кишечнику, Сатана засмеялся. Храм — какой милый сердцу звук; храм — словно предсмертный хрип арапчонка, насаженного на франкский меч во время осады Иерусалима. В скором времени апокалиптизм и ему подобные течения пойдут на убыль. Но бояться нечего, ведь храм Джули Кац — ах, опять это слово, более сладостное, чем керосин, — ее храм уже строится.

Сутки решат все. Если он в чем-то допустил промах, то нежный бутон зарождающейся религии завянет: его противник либо уединится и вскоре будет предан забвению, либо, что еще хуже, посвятит себя мышиной возне с окружающей реальностью — будет ставить на место всяких там крестоносцев, лечить маразматиков, бороться с африканскими наводнениями, придумывать мощные безопасные антибиотики и бог знает что еще.

Но вместо этого она должна покинуть Землю. Внезапно. Безвозвратно. Оставив в душах этих олухов неизгладимый след.

Как Иисус.

Легкий полуденный ветерок дул в открытое окно спальни, успокаивая измученную плоть Джули. Сон унес ее на Галапагосские острова. Рука об руку они с Говардом Либерманом шли по выставочному залу музея эволюции животного мира, разглядывая гигантских черепах, драконоподобных ящеров, психоделических птиц. Вдруг Говард превратился в Бикса. Неизвестно откуда у него в руках появилась лопата. Ее возлюбленный рыл песок, словно откапывая клад. И вдруг снизу заструился радужный свет.

— Шейла, — закричал он, — посмотри, какая красота! Шейла, иди сюда, скорее!

— Шейла! Бикс?

— Шейла! Шейла! Шейла!

Множество голосов, целая толпа, и не во сне — наяву. Она снова в Нью-Джерси, на мысе Бригантин, здесь.

— Шейла!

Она набросила розовый халат Мелани и, преодолев 126 ступенек, оказалась в башне маяка. Газетное имя, повторяемое множеством голосов, обрушивалось на нее со всех сторон. Обойдя вокруг спящего фонаря, Шейла заметила, что фитиль пропал. Словно фонарь Вайверна, подумалось ей, свет тьмы.

Она уже хотела спускаться обратно, но снова раздались крики:

— Шейла! Шейла!

Словно пчелиный рой, толпа окружила маяк и облепила причал. Это был призрак ее уничтоженного храма: боль и страдание, стекавшиеся к ней со всех сторон. Это было море страдающей плоти, утыканное инвалидными колясками, костылями, приборами гемодиализа. Прямо на траве унылыми надгробиями лежали носилки, со штативов свисали капельницы. Хворь процветала, слепота торжествовала, обожженные, изувеченные трупы — надо полагать, жертвы Милка — все прибывали. «Любопытно, — заметила Джули, — ни один из них не лежал на земле, каждого держат на руках родители или возлюбленные так, словно для воскрешения тело должно быть буквально передано из рук в руки божественной Шейле».

— Спаси нас!

— Мы в твоих руках!

— Шейла!

Джули поморщилась. «Вот они, — подумала она, — похитители ее жизни, увековечивавшие империю ностальгии». Их нужды тысячью скальпелей кромсали измученное тело, разрывая ее на множество маленьких талисманов. Тебе кусочек священной селезенки, мне комок благословенных мозгов. Пошли вы к черту! Джули вытянула вперед руки, сводя и разводя их, словно встряхивая висевших на них марионеток. Крики мгновенно стихли.