Джеймс Морроу - Единородная дочь

Феба. Феба, заставившая ее поверить в себя, научившая ее рисковать. Феба, сидящая в опустошенном храме и ждущая освобождения от пьяных чар «Баккарди». Если бы не Феба, посмела бы она выступить против армии Милка? Она окинула взглядом замершую в ожидании толпу. Теперь всегда будет замершая в ожидании толпа, всегда. Нет, ребята, ее ждут дела в «Оке Ангела».

Едва переставляя ноги от усталости, Джули побрела к воде. Крики «Останься!» и «Спаси нас!» жалили Джули, как злобные осы. Но вот наконец спасительная кромка прибоя. И вскоре Атлантический океан сомкнулся над ней, и крики на берегу стали приглушенными и нереальными. Да пошли они! Им мало, что она потушила огонь? Сколько жизней спасла она сегодня? Пять тысяч? Десять? Все глубже, глубже, и вскоре уже ничего не было, кроме шелеста воды в ушах и прохладной спасительной влаги. Джули шла к «Оку Ангела», унося с собой свой гнев и наслаждаясь мерной пульсацией жабр.

С глазами, словно разбухшими от морской воды, вся покрытая пупырышками гусиной кожи, Джули бежала по причалу. Исцеление лучшей подруги — что может быть более достойной развязкой ее сегодняшнего вмешательства? Несите сюда все бутылки, она разобьет их вдребезги, она окропит их содержимым песок и построит из него, как в детстве, песочные замки. Несите всех этих «Летучих мышей», «Баккарди», «Вепрей Гордона», «Курвуазье» вместе с «Наполеоном», «Бифитером». Подавайте сюда «Олд Гранд Деда», «Джека Дэниэлса», «Джима Бима», «Джонни Уокера», всю эту пьяную братию.

— Феба! — закричала Джули, ввалившись в дом, но ответа не последовало. — Феба! Феба!

Лишь папины книги безучастно внимали ее призывам.

Она поплелась в кухню, оплывая, словно свечка, водой Атлантики. Холодные тяжелые капли глухо падали на линолеум. Никого.

Феба!

Может быть, в прачечной? Пусто — лишь стиральная машина, сушилка и ее старенькая, затянутая паутиной колыбелька.

— Феба! — Джули заглянула в храм. Джорджина сидела на кровати дочери, безумными глазами уставившись в голую стену. — Привет.

— А, ты… — Джорджина спрятала в ладонях свое узкое, как лезвие, лицо. — Наше местное воплощение. — У нее на коленях лежал клочок перфорированной по краю бумаги. — Пожарные сирены все утро выли.

— На город напала толпа поджигателей, но я их остановила. А где Феба? Я пришла ее вылечить.

— Я так и поняла. — Джорджина сунула листок в мокрую руку Джули. — Это было в кухне, на столе.

Без сомнения, почерк Фебы со всеми его завитушками и петельками.

Дорогая Шейла,

Моя подруга и соседка по дому, которая к тому же еще и дочь Бога, только что вышла из подполья. Она думает, что я слишком много пью, и теперь наверняка решит заняться моим обменом веществ. Как думаешь, Шейла, мне оставлять ей записку или отчалить не простившись?

Странствующая из Атлантик-Сити.

— Она что, ушла? — болезненно скривившись, переспросила Джули.

Жабры мелко задрожали.

— Половину вещей забрала, сама посмотри.

— Черт. — Джули взглянула на алтарь.

Ракеты с ядерными боеголовками исчезли. Она даже динамит забрала.

Дорогая Странствующая, постой!

Джорджина подтянула кушак на своем караимском костюме.

— Зачем ты сказала ей, что собираешься раскрыться? Ты что, не знаешь, что алкоголики боятся лечения больше смерти? Феба запаниковала.

— Послушай, я сделала тебе сегодня большое одолжение. — Джули устало опустилась на край кровати, и Джорджина тут же вскочила, словно сидела на качелях, на другом конце доски. — Я спасла твой магазин. Знаешь, когда магазинчик единственной тети горит, хочется что-то делать.

— Феба сгорала последние шесть лет, но ты даже пальцем не шевельнула.

— Чудеса были не по моей части. Я была рождена, чтобы раскрыть…

— На самом деле все очень просто, Джули Кац, — Джорджина сорвала с себя кушак, — никто не знает, какого черта ты была рождена, а ты сама и подавно. — Она обмотала кушак вокруг руки, как талес. — Когда ты вылупилась из этой эктоштуковины, я думала, что наступает золотое время, думала, что ты несешь нам какую-то великую мудрость. А теперь я вижу, что ты в действительности за свинья. Феба сделала правильный выбор — уйти. Со смертью отца все в этом доме превратилось в тлен.

Шрамик Джули негодующе пульсировал.

— Это я «тлен»? Вот что я для тебя значу? Тлен? Если бы я тоже была твоей дочерью, Джорджина, то меня бы тлен, наверное, не коснулся.

Горький ком сожаления тут же подкатил к горлу. Слишком поздно: слова произнесены, и их обратно не вернешь, как не засунешь обратно в стеклянную утробу вызволявшегося из нее младенца.