Джеймс Морроу - Единородная дочь

— Папа, это низко.

— Я знаю. Но я люблю тебя. — Он повел тебя к палате 618. — Готова приступить?

Ты оперлась о косяк открытой двери. За ней на больничных койках дрожали охваченные лихорадкой двое больных.

— Раз уж мы здесь, можем заодно помочь соседям Херба по палате, — продолжал папа, — у них болезнь Ходжкина.

Сердце бешено колотилось, желудок сжался, тошнота подступила к горлу, ноги почему-то стали ватными. Ты шагнула назад.

— Есть еще 619-я палата. И 620-я. И 621-я. В субботу махнем в Филадельфию, там столько больниц! На следующей неделе займемся Нью-Йорком.

— Нью-Йорком? — Ты ощущала себя так, словно плывешь на айсберге, одна на всем белом свете, беспомощная и замерзающая насмерть.

— А там Вашингтон, Балтимор, Кливленд, Атланта. Не ты создала этот мир, Джули, и не тебе заботиться о его чистоте.

Еще один шаг от двери.

— Но…

Папа схватил тебя за руку и потащил в комнату для посетителей. Мать укутала мальчика в одеяла, и, прижавшись Друг к другу, они плакали вместе, дрожа то ли от лихорадки, то ли от рыданий. Вы с папой сели на пропитанную запахом смерти и отчаяния кушетку.

— Доченька, тебе выбирать, — сказал он. — Если пойдешь по верхам, то попадешь в западню и будешь страдать. — В телевизоре раздался взрыв восторга: участник конкурса выиграл поездку в Испанию. — Пойдешь понизу — будешь жить.

— Разве лечить людей — это плохо? Папа как-то сразу побледнел.

— Ну хорошо, — повысил он голос. — Если ты отказываешься понимать. — Он вынул бумажник и достал из него пожелтевшую и потертую газетную вырезку. — Джули, я вовсе не хочу тебя пугать, это может быть простым совпадением, но смотри: едва я успел вынести тебя из Института, как кто-то взорвал все здание.

«Банка спермы лопнула!» — прочла Джули заголовок.

— Взорвал?.. — пролепетала ты, ощутив внезапное головокружение. — Ты хочешь сказать, что они…

— Возможно, это совпадение.

— Но кто, кто хотел убить меня?

— Никто. Я лишь пытаюсь тебе втолковать, что ты должна быть максимально осторожна. Если Богу будет угодно, чтобы ты себя проявила, он подаст тебе знак.

Это произошло в восьмом классе, и с тех пор твоя Божественность пребывала под строгим самоконтролем. Ты пресекала малейшее желание вмешаться в естественный ход событий.

Институт уничтожен. Его взорвали. Смели с лица земли, как замок Боадицеи.

Отводя душу в единственном дозволенном чуде, ты с наслаждением вдыхаешь из воды живительную порцию кислорода. У тебя есть жабры, а поэтому радость первого благословенного глотка воздуха, которую испытывает ловец жемчуга, поднявшись на поверхность, тебе незнакома. Но в остальном ты твердо намерена вкусить все радости жизни, даруемые плотью. Если прав твой парень, выросший в семье католиков, Бог придерживается строгой недвусмысленной этики. Ущербное тело — совершенная душа, слабая плоть — сильный дух. И, бросив вызов, ты стала почитателем плотских утех, всевозможных мирских радостей. Ты не сторонница гедонизма, как Феба, тебе ближе эпикурейство. Отдавая дань плоти, ты с упоением поглощаешь пиццу с пепперони, пьешь диетическую колу, принимаешь язык Роджера Уорта в свой очаровательный ротик и наслаждаешься солоноватым запахом собственного тела, играя в баскетбол за команду «Тигриц». Вот так-то, мама. Вот тебе.

Месть плоти — лучшее, что можно было придумать.

Вот и пещера. Забираясь в нее, ты замечаешь, как между ногами расплывается небольшое облачко крови, но давление воды тут же останавливает кровотечение. Вот уж на что не приходится жаловаться. Тело, предоставленное тебе Богом, как пристанище изгнаннику, вещь что надо. Функционирует безупречно.

Твоего маленького зоопарка не стало. Звезда, камбала, краб, омар — их больше нет. Только губка Аманда осталась, да и та как будто приуныла в своем гнездышке из морских водорослей. Благодаря мистеру Паркеру, учителю биологии, ты знаешь, что перед тобой Microciona prolifera, обычно обитающая в устьях рек вдоль северного побережья Америки.

— А где все? — спрашиваешь ты.

— Умерли, — отвечает Аманда. — Болезни, старость, окружающая среда. Я одна уцелела. Бессмертие — единственное, что есть во мне примечательного. Разруби меня на части-и каждый кусочек регенерирует.

— Знаешь, мне кажется, я тоже бессмертна.

— Что-то не похоже, Джули.

— Бог хочет, чтобы я жила вечно.

— Возможно, — телепатирует губка.

— Так и есть.

— Кто знает?

Ты бороздишь ногой песчаное дно, выворачивая камни, ракушки и наконец находишь. Да, вот он, тот самый скелет, который ты впервые обнаружила, когда тебе было десять лет. Поддавшись внезапному порыву, ты ударом ноги ломаешь шейные позвонки, вздымая песчаные протуберанцы.