Джеймс Морроу - Единородная дочь

— Как вы докажете, что вы Шейла? — подбоченившись, выступила вперед женщина лет тридцати в белых перчатках до локтей.

— На Шейле платье из солнечного света, — со знанием дела заявил бывший наркоман.

— Она — живая радуга.

— И она летает, — поддакнул сухопарый.

— Она молодая, — взвизгнула дама в перчатках.

— Вы думаете, что дети Бога не стареют? Мы, как все люди, стареем и умираем. — Джули помахала над головой своим «Словом», словно спасшийся после кораблекрушения на необитаемом острове проплывающему мимо кораблю. — Все это я написала пятнадцать лет назад. Все это время я была в Аду, и ради Бога…

— Шейла вознеслась на Небеса, — поправила ее сморщенная старушонка.

Бывший наркоман двинулся к выходу, увлекая за собой остальных собравшихся, словно магнит железные опилки.

— Нет смысла сжигать себя! — кричала Джули им вслед. — Окреститесь! Прошу вас!

Не прошло и двух минут, как Джули с Мелани остались в смрадном склепе одни.

— Как головой о стену. — Джули уронила «Слово» на пол.

— Они представляют тебя совсем иначе, — оправдывалась за прихожан Мелани.

Поднявшись на кафедру, Джули обняла аналой, смутное подобие своего первого дома. Мой милый морж. Мой ласковый кит. Может, он сошел с ума, может, он чокнулся после ее удачного фокуса с Атлантическим океаном, но одно Джули знала наверняка: когда-то она его любила и, похоже, любит сейчас.

— Мелани, подожди меня здесь.

Канализационная труба, отходившая от кафедры, расширялась в просторный, сырой, поросший мхом бокс. Под ногами хлюпала вонючая жижа экскрементов Кэмдена. Влево, словно корни, уходили пять узких туннелей, курившихся мерзкими испарениями. Справа — вход в служебное помещение, освещенное керосиновой лампой.

Аскетизм отца Парадокса внушал уважение. Железная койка, треснувшее зеркало, железная печка, лабораторный шкаф — вот и вся обстановка. Единственным достижением технического прогресса был офсетный печатный станок, подключенный к проходившему под потолком кабелю: электричество откровенно воровалось у Нью-Джерси. Бикс сидел за шатким железным столиком и намазывал клеем тыльную сторону вырезки из «Помоги вам Бог».

— Привет, Бикс.

Всполошившись, он схватил очки, как застигнутый врасплох преступник хватается за револьвер.

— Что? — пробормотал он, положив очки на место; — Что вы сказали?

— Привет, говорю, Бикс.

— Я отец Парадокс.

Очки у него были с бифокальными стеклами — этакий атрибут эпохи Разума.

— Это я, твоя подружка Джули Кац.

Бикс прилепил вырезку к кусочку картонной упаковки. Клей томными воланами полез наружу.

— Мисс Кац я припоминаю, но мы с ней вовсе не были друзьями.

Не может быть, неужели он не узнал ее?

— Мы же встречались, — не теряла надежду Джули, — проводили вечера «У Данте».

— Я встречался… та женщина была значительно моложе.

— Ну конечно, я постарела, да и ты не мальчик. Ты что, забыл, как подбрасывал мне любовные записки? Ты же говорил, что любишь меня.

— Я люблю Шейлу.

— Помнится, ты любил кое-чем заняться со своей Шейлой. По-моему, тебе было неплохо с ней в постели, Бикс. И она — это я.

— Нет, — захрипел Бикс.

«Сдерживает чувства», — решила Джули. Подсознание связалось с уровнем бессознательного.

— Нет, — повторил он, на этот раз более уверенно и резко.

— Послушай, солнышко, уговори своих ребят прекратить весь этот еретический бред. Они должны стать неоапокалиптиками.

— Нет, ни за что.

— Да, это приказ Шейлы.

Бикс стянул очки: видимо, он хотел, смазав ее образ, оградить себя от внушаемого ею беспокойства.

— Шейла приказала океану восстать, и океан повиновался. Это кажется невозможным, но я видел все своими глазами. Теперь я знаю: Бог существует, а все остальное утратило для меня всякий смысл.

— Если мы помозгуем вместе, то, возможно, сумеем выбраться из этой Республики Полоумных. До Филадельфии рукой подать.

— До Филадельфии? — Бикс недоверчиво улыбнулся, словно она только что предложила ему отправиться на Нептун.

— Ну да. Какая-нибудь из этих труб выходит к реке?

— Там все опутано колючей проволокой.

— Мы ее срежем.

Бикс прижал вырезку кулаком.

— Вам пора, мисс Кац.

Слезы хлынули сами собой.

— О, Бикс, родной, они же убили Джорджину! Она всегда дарила мне на день рождения такие славные безделушки, а они ее сожгли.

— Уходите!

Слезы скатывались по щекам прямо в открытый рот, губы мелко дрожали. Обычные соленые слезы: время жгучей кислоты и небесного нектара кануло в небытие. «Мы плачем водами древнего океана, — говаривал Говард Либерман и пояснял: — Мощное доказательство биологической эволюции».