Дэниел Хейз - Слезовыжималка

Порой кажется, что знаешь какого-то человека достаточно хорошо. И вдруг все переворачивается. Ты ерзаешь за проволочной решеткой, которую поставил собственными руками. В твоем доме хозяйничает редактор, который еще неизвестно когда сумеет вернуться к обычной жизни. И девушка с губами, за которые можно умереть, девушка, которой ты открыл все свои тайны, — вдруг превращается в незнакомца.

Не то чтобы это стало большой неожиданностью. Сколько себя помню, меня всегда было легко одурачить.

Надо признать, я жалел самого себя. Я исполнял роль проигравшего в истории чужого возвышения. Но потом я начал сомневаться в своих предположениях. В смысле, как догадаться, о чем думает Промис? А если она желает защитить меня от меня самого? Промис могла ошибиться — например, она не заметила, что я пытаюсь вновь обрести контроль над собственным планом, — но разве можно обвинять ее в том, что она перестраховалась?

Эти и другие вопросы вышли на передний план, вопросы о моем не таком уж и далеком будущем. Переедет ли Промис в мелкий грязный городок при тюрьме, чтобы бессмысленно растрачивать молодость, пока наконец не поймет, что на Манхэттене гораздо больше шансов найти любовь и все они куда предпочтительнее? Будет ли она время от времени звонить мне на тюремный телефон? Посылать открытки с фотографиями детей на Рождество?

— Мне очень жаль.

— Тебе жаль, — эхом повторил я. — А я жалок.

— Так было надо, — ответила Промис и посмотрела на потолок, вероятно, туда, где был Боб. Он все еще торчал наверху, и меня очень интересовало, чем он занят.

— Ну и правильно, я это заслужил.

— Вовсе нет, — бесстрастно произнесла с той стороны решетки. — Здесь нет ничего правильного или неправильного.

— Хочешь накормить меня моим же лекарством.

— Это ненадолго.

Взглянув на Промис, я прочитал у нее на лице раздражение. Слова должны были означать, что меня простят, но ее выдавала боль в глазах и глубокие морщины, избороздившие лоб. Еще час назад она казалось такой оживленной, когда мы обсуждали план действий на кухне. Сейчас она выглядела измученной, в глазах сквозила усталость. Из-за меня? Или из-за мыслей, что ей еще нужно идти наверх удостовериться в том, что Боб не уехал на электричке, прихватив ключи и револьвер?

— Чертовское невезение. Здесь нет ни одного карандаша! — посетовал я, становясь на колени, чтобы заглянуть под койку. — Следовало бы догадаться. Боб — редактор. Боб — бывший писатель.

— Тебя тянет писать? Прямо сейчас?

Стоя на карачках, я поднял голову и смущенно откашлялся. Мне было немного стыдно, однако писать действительно хотелось. А Промис вроде и не возражала, даже нашла у лестницы несколько простых желтых карандашей, подзатупившихся, но еще не до полной непригодности, и протолкнула их сквозь сетку вместе со свернутым в трубочку блокнотом.

— Мне пора идти.

— Уходишь?

— Ненадолго. На ночь.

— Ладно.

— Не знаю… — Она смотрела мимо меня, скосив глаза и уставившись в пустоту. — Я говорила с Бобом, и, по-моему, так будет правильно…

— О чем ты говорила с Бобом?

— Я пойду домой, постарайся хорошо выспаться. А Боб соберет все кусочки.

— Кусочки чего?

— Я ему помогу. Короче, завтра вернусь. Вам с Бобом нужно немного побыть наедине.

— Что, если…

— Насчет Боба можешь не переживать. Он…

Я посмотрел на Промис, ожидая, пока она продолжит мысль. Внезапно лицо ее окаменело.

— Что? Что такое?

— Боже, мне только что пришло в голову…

— Что?

— Не важно. Меня озарило. Насчет моего романа. Просто идея. Извини, Эван. Не обращай внимания.

— Ничего, все нормально.

— Очевидно, во мне тоже проснулся писательский зуд. — Она шутливо пошевелила пальцами, будто печатая текст. — В любом случае Боб наверху. Когда я его видела в последний раз, он был в прихожей. Судя по всему, его заворожил диплом твоего отца.

Промис убежала вверх по лестнице. Сейчас у нее нa уме был только ее собственный роман. А я остался стоять, прижимаясь носом к проволочной сетке. Я не знал, что и подумать про этот ее визит, первый с тех пор, как она заманила меня в клетку. И когда она придет в следующий раз?

Учитывая обстоятельства, бестактно ли с ее стороны вспоминать свой роман? Про меня все ясно: в конце концов, я пытался хоть что-то извлечь из сложившейся ситуации и с пользой провести время. А какая была причина у Промис? Но с другой стороны, не свидетель ли я той твердости, которой она учила меня в библиотеке, приводя примеры, день за днем, не свидетель ли я характерной для настоящих писателей способности продолжать писать в любых условиях? Только писателям дано понять то отсутствие жалости, с которым все и вся может быть перекручено, перевернуто и превращено в слова. Мы похожи на фокусников, которые не могут удержаться, чтобы не продемонстрировать фокус с монеткой, не важно — смотрит кто-то или нет, если у них в кармане есть мелочь.