Дэниел Хейз - Слезовыжималка

После того, как Промис ушла, и, может быть, именно для того, чтобы избавиться даже от мыслей о ней, я лег в свою новую постель, чувствуя комок в горле, и начал водить карандашом по бумаге. Как зомби, как полоумный поэт, я писал и писал, выводил каракули. Мне казалось кощунством писать где-то еще, кроме своих зеленых тетрадей. А в желтых блокнотах я обычно составлял список покупок.

— Ну, что сегодня? «Леттерман»? «Нетлайн»?

Я не знал, как ответить, когда Боб впервые спустился по лестнице и сел на стул по ту сторону заграждения. Меня радовало постоянство: еще один вечер, опять решаем, что посмотреть, — хотя его тон меня настораживал.

— Боюсь, я не в настроении. — Я сел, наклонив голову, чтобы не ударить о верхнюю койку.

— Чем ты занимался?

— Чем ты занимался?

— Я первый спросил.

— Писал, работал над романом, правил рукопись. Доводил до ума, дописывал последние главы. Приближаю сюжет к неминуемой развязке, к неизбежному наказанию. И пытался понять, о чем думаешь там наверху ты.

— Конечно, что за преступление без наказания? Я и не знал, что ты так близок.

— Близок к чему?

— К завершению. Твой роман ведь почти готов?

— Да, я внезапно испытал прилив…

— Творческой энергии.

— Я бы выразился иначе. — Я незаметно скривился от его профессионального жаргона. — Но да, чего-то такого. Я закончил еще одну главу.

— Были какие-нибудь трудности?

— Вообще-то есть определенная проблема. Наказание уже исчерпало себя как обязательный финал.

— Да, и оно вгоняет в депрессию. С точки зрения редактора, конечно. Все становится только хуже.

— А что насчет тебя? Были какие-нибудь сложности?

— У тебя тут как-то пусто.

— В смысле — на первом этаже? В гостиной?

— В смысле — везде. То есть я знал, что у тебя мало вещей, и все равно ожидал увидеть больше…

— Мебели.

— Да. И книг.

— Я не собираю книги. Я их беру в библиотеке. Или покупаю и перепродаю, когда прочитаю. Мои родители никогда не увлекались покупкой книг.

— Это они там на фотографии в коридоре?

— Наверху? Да. Гарольд и Кей.

— Какие-то они мрачные.

— Они умерли, поэтому у них есть все основания быть мрачными.

И тут я понял, что никогда не рассказывал Бобу про своих родителей, хотя мы много говорили о его собственных. Кажется, я впервые упомянул то, что их уже нет в живых (я всегда говорил о них так, как будто они все еще дышат мне в затылок). Конечно, он читал о них в контексте повествования, но это совсем другое.

— У тебя слишком мягкая кровать, — сказал Боб на следующее утро. Он стоял передо мной и зевал. Потом потянулся и сделал пару махов руками. — Я постоянно просыпался. Завтракать будешь?

— Я бы не отказался от чашки мюсли. С орехами и изюмом.

— Цельное молоко? Или обезжиренное?

— Обезжиренное.

— А ведь я никогда с тобой раньше не завтракал. Даже не знаю, что ты обычно ешь.

— Так когда придет Промис?

— В обед. — Боб посмотрел на часы. — Кстати, Эван, ты не мог бы подать мне вон ту рукопись?

Я проследил за его взглядом и увидел один из машинописных вариантов моего романа, который я сам там оставил прошлой ночью. Я лег слишком поздно — все перечитывал рукопись, затачивал карандаши, дописывал новые сцены в желтый блокнот, волновался, как они вольются в основной сюжет.

— Хочу еще раз просмотреть.

Я подошел и просунул роман тремя свернутыми пачками через решетку. Боб присел на корточки и выровнял страницы у себя на коленях.

— Это ведь не единственная копия?

— В смысле…

— Машинописный вариант, распечатанная копия. Разве ты не давал его Промис?

— Промис не читала мою книгу.

— Да ладно! Неужели не читала?

— Нет.

— То есть вы с ней только спите вдвоем? — Боб выдал мне кривую ухмылку, которая показалась мне неподобающе похотливой. — Кстати, я нашел на кухне несколько твоих тетрадей. Зеленых. И еще несколько в спальне, в шкафу, рядом с порнухой. Впечатляющая коллекция.

— Ну, там нечем особенно гордиться.

— Я имел в виду твои тетради, Эван.

— Ах, это. Да, пожалуй. Годы…

— Сколько их у тебя всего, по твоим прикидкам?

— Я пишу с самого детства. Даже если там полная ерунда, неудачный материал постоянно прибавлялся. И накапливался.

— Впечатляет. — Боб покивал головой. — Столько труда.

Промис подошла к моей решетке и наклонилась поближе. Я решил, что она хочет мне что-то прошептать, чтобы не услышал Боб, который стоял буквально в паре метров. Вместо этого она протянула губы и поцеловала меня. Как выяснилось, размер ячейки в сетке идеально подходит для четырех губ — то есть для нас двоих. Очень быстрый поцелуй, почти формальность; но я принял его как бедняк принимает крошку, упавшую в ладонь. Только сейчас я понял, как нужен мне был этот поцелуй, каким бы незначительным или даже сестринским он ни оказался. Иногда ничто так не ободряет, не служит признаком неизменности некоторых вещей, как обычный поцелуй.