Стивен Кинг - Ученик дьявола

Он снова посмотрел Тодду в лицо.

— Я еще кое-что тебе скажу, а потом пойдешь, куда хочешь. Я должен сказать, что если я сомневался в существовании твоего письма, не вздумай так же думать о моем. Документ, описанный мною, существует. И если я умру сегодня… то завтра… все выйдет наружу. Все.

— Значит, мне ничего не остается, — сказал Тодд. Ему с трудом удалось выдавить смешок. — Разве не так?

— Нет, кое-что есть. С годами твоя власть надо мной будет становиться слабее, потому что как бы ни были мне дороги жизнь и свобода, американцам, да и израильтянам тоже, они будут нужны все меньше и меньше.

— Да? Тогда почему же они не выпустили этого Шпеера?

— Если бы его схватили американцы — те, что отпускают убийц, — они бы отпустили его, — сказал Дуссандер. — Неужели американцы смогли бы выдать израильтянам девяностолетнего старика, чтобы его там повесили, как Эйхманна? Думаю, нет. В стране, где на первых страницах городских газет помещают фотографии пожарных, снимающих котят с деревьев, это вряд ли возможно.

Нет, твоя власть надо мной будет ослабевать, так же как моя над тобой — расти. В природе нет ничего неизменного. И придет время, — если я доживу, — когда я решу, что твое знание уже не имеет значения. Тогда я уничтожу документ.

— Но ведь до этого с вами может произойти все, что угодно! Несчастный случай, болезнь…

Дуссандер пожал плечами.

— На все воля Божья, мой мальчик. Мы не властны над тем, что случится.

Тодд долго глядел на старика — очень долго. В рассуждениях Дуссандера были лазейки — должны быть. Выход для них обоих или только для него одного. Способ отказаться от сделки и вырваться на свободу. Перед его глазами стояла черная неотвратимость предстоящих лет, он почти осязал это…

Он вспомнил героя мультфильма с молотом, подвешенным у него над головой. Когда он окончит школу, Дуссандеру будет восемьдесят, и это будет еще не конец, когда он получит диплом Бакалавра, Дуссандеру будет восемьдесят четыре — тоже не слишком много, а когда он напишет диссертацию после аспирантуры — в тот год Дуссандеру исполнится восемьдесят шесть, и он все еще может быть в безопасности.

— Нет, — сказал он глухо, — я не могу этого принять.

— Мой мальчик, — мягко сказал Дуссандер, и Тодд впервые с ужасом услышал легкое ударение на первом слове. — Мой мальчик. Тебе придется.

Тодд смотрел на него, чувствуя как во рту напухает язык, заполняя все горло и не давая дышать. Потом развернулся и выбежал из дома.

Дуссандер безразлично смотрел, как он уходит, а когда хлопнула дверь и стихли шаги, что означало, что мальчик сел на велосипед, он закурил. Конечно, никакого сейфа не существует, нет и документа. Но мальчик поверил, отчаянно поверил. Значит, ему ничего не грозит. Все, конец.

Но это еще не был конец.

В эту ночь им обоим приснилось убийство, и оба проснулись со смешанным чувством ужаса и веселья.

Тодд, проснувшись, ощутил уже знакомую липкость внизу живота. Дуссандер, надел свою гестаповскую форму и снова лег в постель, ожидая, когда успокоится его сердце. Форма была из дешевой ткани и уже начала протираться.

В своем сне Дуссандер, наконец, добрался до лагеря на вершине холма. Железные ворота сначала распахнулись перед ним, а потом захлопнулись за спиной с металлическим лязгом. И ворота, и забор вокруг лагеря были под током. Его изможденные голые преследователи бросались на забор волнами — одни за другими. Дуссандер смеялся над ними, гордо прохаживаясь взад и вперед, выпятив грудь и надев фуражку под особенным правильным углом. Густой, пьянящий запах жареной плоти наполнил черный воздух, и проснувшись в южной Калифорнии, он подумал о фонариках из тыквы с прорезанными глазами и ртом, и о ночи, когда вампиры заходят на голубой огонек.

За два дня до отъезда Бауденов на Гавайи Тодд пришел на заброшенную станцию, откуда когда-то уходили поезда в Сан-Франциско, Сиэтл и Лас-Вегас, а еще раньше — ходил трамвай до Лос-Анджелеса.

Уже были сумерки. Выше, на большом шоссе, большинство автомобилей уже зажгли парковочные огни. Несмотря на теплую погоду, Тодд был в легкой куртке., За поясом у него торчал разделочный нож, завернут: в старое полотенце. Он купил его на распродаже в универмаге, окруженном автостоянками.

Он заглянул под платформу, где месяц назад валяло бродяга. Мозг его напряженно работал, но впустую: все мысли казались черными на черном.

Под платформой был тот же бродяга, а может и другой, они все так похожи.