Стивен Кинг - Ученик дьявола

Тодд вытащил руку из кармана. Он не знал, что в ней, пока не посмотрел.

Две монеты по двадцать пять центов, две — по пять, одна — десять и несколько по центу. Он швырнул их в бродягу и убежал.

Июнь 1975 г.

Тодд Бауден, которому уже исполнилось четырнадцать, въехал на велосипеде во двор Дуссандера и остановился у крыльца. На нижней ступеньке лежала газета «Лос-Анджелес таймс». Он поднял ее, потом взглянул на звонок, где на своих местах все еще висели таблички: Артур Денкер и «Не звонить: сборщикам пожертвований, разносчикам и торговцам». Он не стал звонить, у него был свой ключ.

Откуда-то доносилось жужжание газонокосилки. Он посмотрел на газон Дуссандера и нашел, что его пора бы и подстричь. Нужно сказать Дуссандеру, чтобы нашел мальчишку с косилкой. О таких мелочах Дуссандер стал часто забывать. Может, это уже старость, а может, пагубное влияние виски на мозг. Мысль эта была слишком взрослой для мальчика четырнадцати лет, но такие мысли уже не приходили по одной. В эти дни он часто думал по-взрослому. И многие мысли были не столь значительны.

Он вошел.

И входя в кухню, как обычно, ощутил прилив холодного ужаса, увидев Дуссандера, развалившегося в кресле-качалке, кружка на столе, а рядом — полбутылки виски. Сигарета уже сгорела по всей дайне до серого пепла рядом с окурками в банке из-под майонеза. Рот Дуссандера был приоткрыт, лицо желтое, его крупные руки неподвижно и бессильно лежали на подлокотниках. Казалось, что он и не дышит вовсе.

— Дуссандер, — позвал он слишком резко. — Вставайте и зажгите свет, Дуссандер.

Он почувствовал прилив облегчения, когда старик дернулся, заморгал и, наконец, выпрямился в кресле.

— Это ты? Так рано?

— Нас отпустили раньше в последний день, — ответил Тодд. Он указал на остатки сигареты в майонезной обертке. — Когда-нибудь вы сожжете дом.

— Может быть, — безразлично сказал Дуссандер. Он нащупал сигареты, выщелкнул одну из пачки (она чуть не скатилась со стола, прежде чем старик поймал ее) и зажег. Последовал приступ разрывающего легкие кашля, и Тодд передернулся от отвращения. Каждый раз после такого приступа Тодду казалось, что старик вот-вот выплюнет на стол серо-черные клочки легких… и он усмехался от этой мысли.

Наконец, кашель прекратился, и Дуссандер смог сказать:

— Что там у тебя?

— Табель.

Дуссандер открыл табель, держа на расстоянии от глаз, чтобы прочесть.

— Английский — пять. История Америки — пять. Естествознание — четыре с плюсом. «Общество и ты»— пять. Начальный курс французского — четыре с минусом. Начала алгебры — четыре. — Он опустил табель. — Очень хорошо. Как это на вашем языке? Мы сохранили твое сало, мальчик. Ты собираешься подправлять баллы в последней графе?

— Только французский и алгебру, да и то — не больше, чем на восемь или девять десятых. Не думаю, что кто-нибудь заметит. И я считаю, что этим я обязан вам. Я не в восторге от такого положения вещей, но это правда. Так что спасибо.

— Какая трогательная речь, — усмехнулся Дуссандер и снова закашлялся.

— Я думаю, что теперь я не так часто буду приходить, — сказал Тодд, и Дуссандер резко перестал кашлять.

— Да? — спросил он достаточно вежливо.

— Да, — ответил Тодд. — 25 июля мы уезжаем на месяц на Гавайи. А с 1 сентября я буду ходить в новую школу на другом конце города. Это, что касается дела.

— О да, эти черные, — сказал Дуссандер, тупо глядя на муху, переползающую по клеткам скатерти. — Уже двадцать лет эта страна беспокоится и хнычет о черных. Но мы-то знаем, как решить эту проблему, правда, мальчик? — Он беззубо улыбнулся Тодду, и Тодд опустил глаза, почувствовав приступ тошноты. Его охватил страх, ненависть и желание сделать что-то такое ужасное, что могло только присниться в кошмарном сне.

— Послушайте, вы наверное, знаете, что я собираюсь поступать в колледж, — сказал Тодд. — Я знаю, что это еще не скоро, но я уже об этом думаю. Я даже знаю, чем я хочу заниматься. Историей.

— Великолепно. Тот, кто не учится у прошлого…

— Ладно, заткнитесь.

Дуссандер замолчал, но не обиделся. Он знал, что мальчик еще не готов… не совсем готов. Дуссандер наблюдал за ним, сложив руки на груди.

— Я мог бы взять свое письмо у товарища, — вдруг выпалил Тодд. — Понимаете? Вы бы прочли его, а потом я бы при вас его сжег. Если бы…

— Если бы я забрал один документ из своего депозитного сейфа.

— Да.

Дуссандер глубоко и шумно вздохнул.

— Мальчик мой, — сказал он. — Ты все еще не понял ситуации. Да и с самого начала не понимал. Отчасти, может быть, потому, что ты еще ребенок, хотя и не совсем… даже тогда, в начале ты был слишком взрослым ребенком. Нет, все дело было и есть в этой абсурдной американской самоуверенности, из-за нее ты никак не мог предвидеть все последствия своих действий, да и сейчас не можешь.