Григорий Мещеряков - Отыщите меня

— Ганзи, а вы письма получаете?

— Нет, — ответила Ганзи.

— Да, — ответил Мигель, — через МОПР. Это Международная организация помощи революционерам…

О своей жизни «там» они говорили неохотно. Детдомовцы увлекались игрой в «длинные рассказы». Каждый из играющих поочередно придумывал свое продолжение, и складывался порой такой длинный рассказ, что не хватало фантазии его закончить…

— Рано утром я пошел в лес за ягодами, и когда вышел на поляну, то увидел большой четырехмоторный самолет… — начинал Рудик.

— А я в это время сидела в кабине этого аэроплана и приготовилась взлететь в воздух… — продолжала Ганзи.

— Я тоже был в лесу, только совсем в другом, и ел сладкие сливы… — вступал Мигель.

— В самолете сидел летчик в шлеме и очках, но я совсем не узнал Ганзи… — говорил Рудик.

— Тогда я позвала Рудольфа и попросила завести моторы…

— Сливы были очень вкусные, и мне было жалко, что их не попробовали Рудольф и Ганзи…

— Лопасти винтов были очень тяжелые, но я все же сильно крутанул их, и моторы заработали…

— Аэроплан задрожал, и я показала Рудольфу, чтобы он занял место в кабине…

— Я наелся и еще собрал целую корзину слив, чтобы угостить Ганзи и Рудольфа…

— Еле-еле я вскарабкался на крыло самолета и оттуда забрался в кабину…

— Я нажала кнопки, и аэроплан покатился по поляне…

— Полную корзину спелых слив я принес к дому, но мне сказали, что Рудольф и Ганзи куда-то исчезли с самого раннего утра…

— В кабине я крепко ухватился за ручки и ждал команды…

— «Держись крепче!» — крикнула я Рудольфу…

— Мне было обидно, что я остался один с полной корзиной спелых слив…

— Самолет взлетел вверх, и я спросил Ганзи: куда мы летим?

— «Мы летим на каникулы в Вену!» — ответила я Рудольфу…

— Неужели, думал я, Рудольф и Ганзи меня обманули и оставили одного у полной корзинй спелых слив?

— Нам было жалко, что Мигель не летит с нами… — сказал Рудик.

— Мы решили приземлиться в лесу, где растут сливы…

— Я увидел в небе, как огромная птица спускалась ко мне…

— Мы плавно снижались к Мигелю…

— Я посадила самолет прямо у самой корзины, полной спелых слив…

— Когда вы вышли из кабины, я угостил вас спелыми сливами…

— Это было настоящее объеденье…

— Мы с Рудольфом съели всю корзину спелых слив…

— Мне захотелось нарвать еще одну корзину спелых слив…

— Но нам было некогда, и мы начали спорить с Мигелем…

— Нет, вы со мной не должны спорить, — вдруг сказал Мигель и прервал продолжение фантастического рассказа. Так в тот раз никуда и не улетели…

Ганзи и Мигель были старше Рудика на один год, но держались с ним на равных.

В ленинградской квартире семь комнат, и в каждой дети. На кухне постоянная толчея. Все время варятся супы, каши и компоты, разносятся по всей квартире вкусные запахи. В коридоре расставленные по углам чемоданы и ящики постоянно кому-то мешали. В прихожей не сразу разберешься с одеждой на вешалках и обувью у порога. По утрам в туалет очереди, нетерпеливых пропускают вперед. Взрослые создали в квартире детскую коммуну, от дошкольников до семиклассников. Ребята вместе обедали и играли, иногда делали уроки у кого-нибудь в комнате. Хотя всем было весело и интересно, но дружбы между собой не вели и на пары никто не делился. Дружили больше с дворовыми, уличными или школьными ребятами. В детской коммуне каждый день, кроме воскресенья, дежурили родители. Они кормили, присматривали, давали на все разрешения. Мама, как и все взрослые, тоже дежурила в коммуне два раза в месяц, но она меньше всего обращала внимания на детей, лишь бы были они сыты. Еще дежурила тетя Клава, хотя у нее не было ни детей, ни семьи. Жила она в приспособленной под комнату кладовке с небольшим оконцем у потолка. Иногда она приходила к маме поговорить. Тетя Клава была большая искусница. По выходным дням и именинам устраивала «сладкие праздники». На всю детскую коммуну пекли домашние пироги и торты, готовили морс и сиропы. Тетя Клава была поварихой высшего класса. У нее ловчее и вкуснее всех выходило. Рудик каждый раз угощал пончиками Ганзи и Мигеля.

В детской коммуне часто читали, рисовали цветными карандашами и выпускали стенгазету. Изредка всей коммуной ходили в кино, скверы и музеи. Но дома было все же веселей и привольней. Можно дурачиться как хочешь и сколько хочешь, играть в «поезд-паровоз». Передний был «паровоз», пыхтел, гудел, топал и таскал за собой «поезд». Все держались друг за друга цепочкой и двигались в ту сторону, куда повернет «паровоз». Когда Рудик был «паровозом», то не он, а «поезд» мотал его из стороны в сторону. Однажды он не удержался на ногах, грохнулся на ящик и рассек бровь. От вида крови все в панике разбежались. Мама спокойно забинтовала лоб и левый глаз. Долгое время Рудик сидел в комнате и одним глазом рассматривал картинки в исторических книгах. На каждой книжке была роспись отца. Правый глаз уставал и слезился от напряжения. Трудно было рассмотреть даже последнюю фотографию отца. Он в сапогах, галифе и в темном френче, на голове мягкий темный берет с маленькой звездочкой, а на боку кобура с револьвером. Вроде бы в военной форме, но ни на красноармейца, ни на милиционера не похож. Он стоит со своими друзьями в обнимку. Они, в такой же, как и на нем, форме, смотрят с фотографии и улыбаются. Подпись странная и загадочная — «Ваш Гленк». Такого имени Рудик никогда ни от кого не слышал.