Григорий Мещеряков - Отыщите меня

— Гляньте-ка, смехи, — басит Князь, — Генералец снова задумался, как великий философ!

Все неестественно и поддельно, в угоду Князю, смеются.

Кто-то ехидно кричит:

— Эй, мыслитель, смотри не свихнись!

Снова дружно гогочут неизвестно чему и оттого походят на маленьких идиотов.

Петька стоял у голландки и грел руки. Черная покрашенная жесть обжигала ладони, приходилось время от времени на них дуть, чтоб остудить.

Может, эти «княжеские» холуи и правы? От вороха мыслей запросто можно сойти с ума. Но куда от них деться, когда они сами без всякого спроса лезут в голову?

Отходить от голландки Петьке не хотелось. Простоял бы тут, у тепла, всю ночь, а разрешили бы, так спал бы у нее стоя или свернулся бы калачиком, как котенок. Металлический корпус карманных часов, упрятанных за пазуху, приятно холодил живот. Сегодня их не удалось тайком завести. Наверное, ход остановился, и стрелки замерли вразброс. Батька этими часами всегда был доволен, они ходили исправно и ни разу не подвели.

— Люблю масло! — прищелкивает языком Князь. Он сидит на высокой и мягкой кровати, по-восточному поджав ноги. Сейчас он паясничает и с каким-то хитрым вывертом намазывает ложкой масло на хлеб, толстый желтый слой на тонкий черный ломтик. Голос у него низкий, совсем не похожий на мальчишеский, прокуренный самосадом или просто давно простуженный. Каждый звук или слово властно разлетаются по всей спальне, приводя пацанов в трепет. Многие не в силах отвернуться и поэтому смотрят голодными глазами в рот Князю. У них опять отняли ужин. Князь далеко высовывает язык и слизывает масло, точно сладкий крем с пирожного. В другие бы, в сытые, времена определенно кого-нибудь стошнило бы, а сейчас одна лишь зависть, скрыть которую голодным невозможно. Князь сверкает глазищами, будто режет острой бритвой воздух. При этом вытирает чьим-то полотенцем масленые губы. Никто, конечно, не ропщет. Ни против, ни поперек слова ему не скажет. Все как один боятся вызвать гнев Князя. Вовсю стараются угодить и умилостивить его хотя бы взглядом, чтоб тот остался в довольном настроении. Прижавшись к теплой голландке, Петька рассматривал Князя. Откуда только такой выродился и выискался?

— Ой, смехи, живот разболелся от обжорства! — изгаляется Князь, а всем, у кого под ложечкой сосет, от обиды, голода и злобы реветь охота. Но они боятся и нехотя смеются.

Ну какой же он «князь», коли ручки-ножки тоненькие и короткие, лицо худущее, бумажного цвета? Глаза на месте не стоят, зыркают по сторонам — то ли от трусости, то ли отыскивают добычу. Нос птичий, похожий на клюв, желваки, скулы, подбородок заостренные, как у мертвеца, смотреть противно, плюнуть не на что. Так много жрет, а все равно телом дохлый, хлипкий, тщедушный. Тощий, как вобла, а возомнил и выбился в «князья» у этих оборванцев из подворотни, собранных под одной крышей беспризорников. Но стоит ему заговорить, даже у Петьки холодные мурашки по спине рассыпаются. Не человек, а безрогий черт. Может, в самом деле гипнотизер? Втихомолку здешние об этом поговаривают. Власть и воля его сильнее всяких писаных правил и законов. Князь тут никого не боится, нет у него страха и перед взрослыми. Многое в бегах повидал Петька, но такой редкой породы кровососа не встречал. Клопа поганого одним пальцем раздавить можно, если он сам от кровавого обжорства не лопнет, на Князя же ни одна рука из целой сотни пока не поднялась. Каждый вечер садится вот так, как азиатский хан на богатых подушках, и до полуночи пирует, спать никому не дает. Волосы у него длинные, на лбу темная челка треугольником, хотя все остальные тут гологоловые, под машинку подстриженные, словно лагерные или изоляторные.

Порядки он завел, как в настоящем княжестве. Распределил всех на «холопов», «холуев» и «падлу». Ближе и вернее всех «холопы». Они стоят в проходах между койками, готовые, подобно псам, на жертву броситься. Еще ждут, когда им перепадет кусок какой с «княжеского» стола. Он бросит небрежно, они поймают обглодок, заглотят, как жадные дворняги, и преданно благодарят. Только что языки не высовывают. Петька готов лучше с голоду сдохнуть, чем ловить отбросы и походить на жалкую собаку. «Холопы» в спальне, в столовке и на территории всегда рядом с Князем. Таскаются за ним поодиночке, а то и всей ватагой. Они бьют с оглядкою, следов и царапин на лице не оставляют. Отобьют отменно печенку, пацан потом неделю за бок держится и от боли мается.

«Холуи» теснятся в сторонке, чуть-чуть поодаль от Князя, и прислуживают ему еще усерднее, чтобы выбиться в «холопы». Эти твари особенно стараются и пуще всех из кожи лезут. Они кидаются на «падлу», будто овчарки с цепи срываются. Морду синяками, фонарями и фингалами разукрасят, готовы шею свернуть, голову оторвать и в форточку выбросить. За то время, что Петька здесь, навидался всякого. Кто не угодил Князю, получи свое сполна. Больше всех достается «падле», иногда и «холуям» перепадет, но «холопов» пальцем никто не тронет, кроме самого Князя. Он редко кого из них бьет ладошкой по щекам. Сексоту, жалобщику совсем хана, не простят. Доведут до полусмерти, может, и того хуже. Ведь тут «проходной двор»: кто прибывает, кто исчезает, люди тасуются, как карты в колоде, не задерживаются и особенно-то не запоминаются.