Эмилиян Станев - Иван Кондарев

Улица была извилистая и темная. Свет звезд отражался в битом стекле и глиняных черепках, валявшихся на булыжной мостовой. Из-под самых его ног выскочила лягушка, запахло крапивой. Шмыгнула под чьи-то ворота кошка, залаяла собака. Шаги Янакиева и равномерное постукивание его трости гулко отдавались среди стен спящих домов. Когда Янакиев подошел к своему длинному трапециевидному дому, ему показалось, что в темноте мелькнул чей-то силуэт и бесшумно скрылся в глубине улицы.

Янакиев открыл калитку и вошел в узкий, слегка покатый двор. За окном прихожей служанка поставила лампу. Свет падал на поросшие травой плиты, на ступеньки крыльца; его унылые лучи достигали скамьи, на которой в хорошую погоду дожидались приема больные. Там и сейчас сидели двое. Лампа освещала их обутые в царвули ноги. Мысль, что ему придется осматривать их нечистые тела, разозлила Янакиева. И так уж сегодня по случаю базарного дня перед его домом прошел целый караван крестьянских телег. До двух часов пополудни ему пришлось осматривать баб, мужиков и их ребятишек, плакавших в приемной и вопивших в кабинете, вскрывать нарывы и отчитывать больных, которые, вместо того чтобы идти прямо к нему, ходили к фельдшерам и всяким знахаркам.

Он остановился и строго сказал:

— Если вы на осмотр, приходите завтра. В это время я не принимаю!

Один из ожидающих поднялся, другой так и остался сидеть, скорчившись и даже не взглянув на врача.

— Мы с шахты, господин доктор. Товарищ у меня захворал, не может идти, — сказал поднявшийся. В руках у него был пустой мешок, завязанный узлом.

— Здесь не амбулатория и не больница!

На пороге показалась служанка с лампой и осветила стоявшего. Лицо его было покрыто угольной пылью. Прижатые черной фуражкой длинные волосы торчком стояли над ушами. На нем была поношенная одежда из грубого домотканого сукна.

— Я им тоже говорила, чтобы шли в больницу. Они тут с десяти часов, — сказала служанка.

— Мы и хотели пойти, да вот он не может. — Стоявший посмотрел на товарища, продолжавшего сидеть все так же согнувшись и прижав локти к животу.

Янакиев неохотно подошел ближе.

— Что с ним?

— Живот у него болит.

Больной был очень маленького роста, но плотный. Лица его не было видно из-под большой черной шляпы. На нем, как и на его товарище, был поношенный пиджак, а на ногах новые царвули.

Эти люди не понравились доктору Янакиеву. В самом виде их и в молчании больного было что-то загадочное. Правда, этот, как и всякий, у кого болит живот, прижимал к нему локти, но ни разу не поднял головы и не произнес ни слова. Все это смущало Янакиева, и он уже собирался их выставить, но сознание врачебного долга и мысль, что, приехав с шахты, они должны иметь деньги и хорошо заплатят, поколебали его.

— Отведи его в кабинет, я осмотрю, — сказал он.

Здоровый взял со скамьи мешок и, поддерживая товарища, пошел за врачом. Служанка освещала им дорогу.

В приемную входили со двора, двигаясь под длинным, как на постоялых дворах, навесом. Так больные приносили в дом меньше грязи. За кабинетом была комната, где хранились медикаменты, бинты и вата. Зимой Цана держала здесь цветочные горшки, а сейчас она поставила туда операционный стол, предварительно вымыв его мылом.

Они вошли в кабинет. Служанка зажгла большую лампу на письменном столе, приняла у доктора трость и шляпу и хотела было подать ему белый халат, но тот знаком показал, что этого не нужно.

— Раздевайся, — приказал он.

Больной казался почти карликом. Ветхая шляпа с высокой дырявой тульей, словно снятая с огородного пугала, оставляла в тени покрытое угольной пылью лицо. Доктор Янакиев наткнулся на его жестокий прозрачный взгляд и посмотрел на другого, недоумевая, кто же из них двоих болен.

Когда Цана вышла, больной начал расстегивать пиджак с поднятым воротником.

— На что жалуешься?

— Живот у меня болит! — Голос был тих, но тверд и ясен.

— Покажи язык. Не похож ты на больного, молодой человек. — Янакиев указал на кушетку и сердито добавил: — Ложись, я тебя осмотрю, да раздевайся побыстрее, мне некогда.

Больной шагнул к кушетке, но не лег, а обернулся и взглянул на дверь, через которую вышла служанка.

— Он с самого утра ничего не ел, потому ему и стало худо, — подал голос второй, надевая на руку оба мешка.

Доктор Янакиев уловил в его голосе странную дрожь и сердито оглянулся. Издеваются над ним, что ли, эти оборванцы? Подозрения его усилились, он уже раскаивался в том, что согласился их принять. В то же мгновение в стекле шкафа с хирургическими инструментами отразилось резкое движение приземистого шахтера, стоявшего справа от него. Блеснул пистолет.