Эмилиян Станев - Иван Кондарев

— Пива, — сказал он проходящему мимо официанту.

Перед буфетом толпились разгоряченные танцами пары. Звон бокалов, смех, торжественные звуки вальса сливались в общий шум.

Вдруг двери зала раскрылись и с ворвавшейся мелодией вальса в буфет вошла Христина с русой полной девушкой, а следом за ними Костадин. Осмотревшись, он указал на столик и с такой стремительностью потащил к нему своих спутниц, будто собирался драться за место. За столиком сидели две барышни без кавалеров. Они потеснились, освобождая место, и вскоре ушли в зал. Костадин тут же подозвал официанта.

У Кондарева кровь застучала в висках. Ему почудилось, что он невольно вскрикнул от удивления. Все оказалось так просто, а он и не догадывался! Он ожидал, что Христина вот-вот встретится с ним взглядом, но сидевший рядом высокий Костадин загораживал его. Усевшись за столик, Христина увлеклась разговором и ни разу не обернулась в его сторону. На ней было темное маркизетовое платье с короткими рукавами и большим декольте.

Кондарев не отрывал от нее взгляда. Смятая сигарета дымилась у него меж пальцев, и, только почувствовав жжение, он спохватился. «Вот почему она избегала меня и притворялась больной. А он хоть неотесан, но богат, в самый раз по ней… Во вкусе отца…» С необыкновенной отчетливостью мелькали у Кондарева в голове эти мысли; казалось, что не он, а кто-то другой рассуждает вместо него.

Вдруг все стали шумно подниматься из-за столиков. Музыка умолкла. Кто-то сказал: «Сейчас начнется выступление».

В дверях, ведущих в зал, показались Сотиров и Сийка.

— Вот он где, а мы-то думали, он нас покинул, сказал Сотиров, вглядываясь в побледневшее лицо Кондарева. — Пойдем послушаем стихи Ягодова. Пойдем, пойдем! — повторил он, подхватив его под руку, всем своим видом показывая, что ему понятно то, что происходит в душе у товарища.

Кондарев не стал противиться и машинально последовал в зал.

Одну из ламп опустили пониже, чтобы лучше осветить маленькую сцену. С балкона доносился топот множества ног. Публика столпилась полукругом перед сценой, с которой Я годов раскланивался во все стороны. Послышались аплодисменты. Я годов стал читать стихи, посвященные некой даме.

Стихи назывались «Галлюцинация». В них говорилось о «смертной пустыне», в которой «серебристо-синим вечером», бродит душа поэта в поисках родственной души.

Были и цикламены, и изумруды, неизвестно почему упоминалась Саломея, затем перед поэтом раскрылись бездны, в которые он с «демонической радостью» погружал свою душу, отдаваясь «бесцветному флирту со смертью»; все завершалось пурпурными языками пламени, освещавшими мрачную преисподнюю, и обещанием ждать «серебристо — синюю ночь под черным скорби плащом».

Ягодов закончил под хлопки нескольких дам. Зрители зашумели и стали расходиться. Кто-то снова подтянул лампу к потолку. Музыка заиграла вальс.

Сотиров смеялся.

— Говорят, что стихи посвящены жене доктора Кортушкова. Вон она со своим супругом.

Он кивнул на крупную красивую женщину в белом атласном платье. Она стояла рядом со своим щуплым плешивым супругом и не спускала глаз с белогвардейцев, ожидая, когда Николай Одинецкий, ее любовник — об этом знали все — пригласит ее танцевать. Белогвардеец не заставил себя ждать. Просияв, он приблизился, галантно поклонился и, почтительно обхватив полную талию докторши, изящно, быстро заскользил с нею по блестящему паркету.

Кондарев видел, но не воспринимал того, что происходит вокруг. Из головы не шла мысль, что Христина влюбилась в младшего Джупуна. «Заговорить с ней — разразится скандал, а оставаться здесь — значит, выглядеть еще более жалким», — подумал он. Не придавая значения тому, что и сестра и Сотиров догадаются о причине его ухода, он взял у гардеробщика свою шляпу и незаметно выбрался на улицу.

Он хотел было пойти домой, но, когда представил себе свою каморку, ему стало тошно: что он будет делать в тиши старого домишки? Мать начнет расспрашивать, почему он оставил Сийку, может быть, прочитает на лице сына страдание. В конце концов и оно пройдет, как прошла боль от крушения других иллюзии. Любовь тоже земное благо, и люди торгуют ею, как и остальными благами. Один полюбил Пенку за красивые ноги и за отцово богатство; другой — Марию, потому что внушал ей свои идеалы и был убежден, что Мария полюбит его если не за личные достоинства, то за идеалы. Здесь тоже неизбежна эксплуатация, как и в торговле — Но как его угораздило влюбиться в такую женщину? Почему он выбрал именно ее? Она казалась ему самой подходящей, умиляла своей наивностью, и он воображал с ее помощью окончить юридический факультет — она будет учительствовать, а он учиться… Интеллигентская идиллия в образцовой, трудолюбивой семье!