Эмилиян Станев - Иван Кондарев

На этой улице жили офицеры, преподаватели гимназии, торговцы, адвокаты. Некоторые дома выделялись высокими островерхими крышами, громоотводами, застекленными верандами, оплетенными вьюнком. Во дворах цвели розы, виднелись беседки и нагретые солнцем скамейки — уголок аристократического мира, о котором Кольо мог только мечтать.

Гимназист предался безрадостным мыслям. Звуки пианино наполняли душу грустью. О, если б он родился не в семье стряпчего Рачикова, а в одном из этих оскорбительно неприступных домов. Зоя не смеялась бы над его письмом. Но, может быть, так, как оно есть, даже лучше, потому что Зоя вовсе не Зоя, а Дагни из «Мистерии» и в его положении легче постигать глубину жизни. У Зои такая же пышная коса и она так же ускользает от его преследований, как Дагни бежит от Нагеля. Она нарочно терзает его сладостными муками, как Эдварда — лейтенанта Глана, как Виктория — Иоганна [44] герои романов К. Гамсуна «Мистерия» (1842), «Паи» (1894), «Виктория» (1898). , сына мельника. Разве можно влюбиться в темноглазую пастушку Ганку, которая ходит босиком по улице и таращится на него из-под сросшихся бровей? Любовь есть страдание, а не торжество, она — отражение невозможного. Ее воплощение — принцесса Иллайали, [45] встречающийся в произведениях Гамсуна романтический сказочный образ, воплощение непостижимого идеала красоты. а не темноглазая дочка сапожника. Трагедия мира в том, что он нелепо создан, разделен на мужчин и женщин, полон соблазнов, радости и наслаждения. Почему Зоя знать не хочет, каков он, Кольо Рачиков, почему, читая его письма, не поймет, где «истинный смысл жизни» и где жалкая, банальная повседневность?

Солнце обжигало плечи, по веснушчатому лицу Кольо стекали струйки пота. Щенок, свесив язык, как тряпку, тщетно скитался внизу в поисках прохладного места. Похлопывая хлыстиком то по стене, то по ботинку, Кольо не сводил глаз с дома инженера. Все ставни были закрыты, но окно с восточной стороны, рядом с которым торчал термометр, поблескивало стеклами. Быть может, в эту минуту Зоя глядит на него? В трепещущем от зноя воздухе виднелся вынесенный в сад лимон в кадке и заброшенный шезлонг, на котором давно никто не сидел. Городские часы вот-вот пробьют три, а ничто вокруг — ни улица, ни погруженный в тень фасад дома, ни сад — ничто не предвещало появления Зои, и когда над окутанным маревом городом раздался первый удар, звук этот дрожью пробежал по его телу.

Прождав еще четверть часа, выкурив одну за другой две сигареты, потеряв остатки надежды, отвергнутый и униженный «подлой» гимназисткой, Кольо спустился с ограды. Подобрав на дороге голыш, он, проходя мимо дома инженера, точным ударом разбил вдребезги оконный термометр. Осколки разлетелись с мелодичным звоном. Испуганная черная кошка пустилась наутек через сад. Гимназист, увлекая за собой щенка, поспешно скрылся в переулке, ведущем в городской сад.

У входа в городской сад, где дремал на стуле старик, продавец тыквенных семечек, Кольо вдруг опомнился. А что, если Зое помешали выйти вовремя и она сейчас ищет его? Он пожалел, что рано слез с ограды, и раскаивался в своем опрометчивом поступке. Кто-нибудь, наверно, видел, как он разбил термометр, и поэтому лучше теперь не показываться на Зоиной улице. Он не знал, что предпринять, куда девать себя: сесть на скамейку и ждать, когда нахлынут гуляющие, — а вдруг среди них удастся увидеть Зою; или, взяв с собой «Сказки Нинон» Золя, отправиться за город; или же разыскать приятелей, которые по воскресеньям в эти часы собирались в городском саду, чтобы поспорить на разные темы.

Кольо сознавал, что, будучи в расстроенных чувствах, он не в силах принимать участие в спорах с двумя «анархо-коммунистами» из восьмого класса о том, что чему предшествует — коммунизм анархизму или наоборот. Во время таких перепалок один из восьмиклассников, горячась, готов был лезть в драку, а другой лишь идиотски улыбался. Компания состояла из десятка ребят, большей частью соседских, исключенных из гимназии или бросивших ее, — Лалю Ганкин называл их преторианцами [46] Преторианцы — в Древнем Риме первоначально — личная охрана полководца, затем императорская гвардия. В переносном смысле — наемные войска, служащие опорой власти, основанной на грубой силе. — и троих одноклассников Кольо. Преторианцами были сыновья ремесленников из Кале, которые, забросив учение, ловили и продавали по дешевке рыбу, а на вырученные деньги покупали билеты на «красные стульчики» — первые ряды партера недавно открытого в городе кинотеатра — и по нескольку раз смотрели приключенческие и детективные фильмы с участием Франчески Бертини, Густава Сирена и Гарри Пиля. [47] Франческа Бертини, Густав Сирен, Гарри Пиль — популярные арристы немого кинематографа. Эти гавроши, испорченные бродяжничеством и голодовкой военных лет, знали все городские сплетни. Они обожали «стрижку тузов», презирали «легавых», а более всего — офицеров, которым авансом прилепили кличку «гуталинщики», ожидая дня, когда, уволенные из армии, те выйдут на улицу чистить обувь. Как и многие другие, преторианцы были убеждены в неминуемой близости революции, ждали ее со дня на день, а пока что не желали ни учиться, ни работать. «Зачем работать? Чтобы наш труд эксплуатировали кулаки и капиталисты? Нашли дураков!» — говорили они, толкуя по-своему политэкономию и учение о классовой борьбе. Кольо любил своих дружков, но с восьмиклассниками не ладил, особенно с тем, который носил черную блузу и портрет Кропоткина в кармане.